Мэри Расселл – Птица малая (страница 100)

ОН СПАЛ, КОГДА за ним пришли, сразу после рассвета. Запутавшись в паутине сна, на первых порах он даже не понял, реальные руки его ухватили или приснившиеся, однако по прошествии некоторого времени он понял, что хватка их нерушима. Потом уже, когда Сандос решил спросить себя самого о том, был ли у него хоть какой-то путь к спасению, он понял все безумие такого вопроса.

Куда он мог пойти? Какое убежище отыскать? Равным образом безумно было и сопротивление, и требования объяснить причины такого обращения. От первого удара весь воздух вылетел из его легких, второй почти лишил сознания. Эффективные посланцы не стали тратить время на избиение. Пока его то волокли, то несли по улицам, он пытался запомнить маршрут и даже понял, что его постоянно влекут вверх. К тому времени, когда они оказались возле дворца Галатна, голова его очистилась и он смог дышать без боли.

Зажав, как в тисках, руки, его провели мимо фонтанов, которые он видел из двора Супаари, и через боковой вход ввели во дворец и далее – по коридорам, стены которых были выложены яркими цветастыми плитками, по полам, выложенным мрамором и яшмой, по внутренним дворикам, под сводчатыми и реберчатыми потолками. Простейшие детали интерьера были позолочены, стены украшены решетками из серебряной проволоки, каждую диагональ подчеркивал своим блистанием самоцвет: изумруд и рубин, аметист и алмаз. Мимоходом он увидел приемный зал поистине храмовой величины, укрытый широким внутренним пологом из желтой, похожей на шелк ткани с фигурами на нем, вышитыми бирюзовыми, карминовыми и ярко-зелеными нитями, с золотой бахромой и кистями. Богатство убранства подчеркивали груды подушек – алых, синих и цвета слоновой кости, мягкая плюшевая ткань была украшена плетением и дорогой каймой.

Комната сменяла комнату, и ни в одной из них не было прямой линии, которой нельзя было изогнуть, ни одной плоскости, остававшейся без узора, ни одного белого пятна, не превращенного в бриллиант. Разукрашенным оказался даже сам воздух… повсюду что-то благоухало сотней неведомых ему запахов и ароматов.

С точки зрения Эмилио, дворец этот представлял собой самое безвкусное и вульгарное помещение из всех, в которых ему пришлось побывать. Более того, он выглядел и пах, как дешевый публичный дом, за тем исключением, что самоцветы здесь были натуральными, а каждая драхма благовоний, возможно, стоила годового дохода сельской корпорации.

Всякий раз, когда они встречали кого-то нового, он пробовал обратиться к незнакомцу на руанже и к’сане, но не видел никакой реакции, так что даже подумал, что слуги, наверное, немы. Но день шел к концу, ему давали короткие приказания на незнакомой форме к’сана – примерно повторявшей звучание верхненемецкого для слуха, привыкшего к нижненемецкому. «Иди туда». «Садись сюда». Он старался как можно лучше исполнить приказ, так как за ошибки получал затрещины. И потому также сделался немым.

В последующие дни к нему относились со странной смесью свободы и ограничения. Здесь были и другие. Как и его, их содержали в хитроумных, но надежных клетках. Они могли переходить из клетки в клетку, но во дворец вход был запрещен.

Зоопарк, думал он, пытаясь понять свое положение. Я попал в нечто вроде частного зоопарка. Общество его разделяла группа живописных и разнообразных руна, несколько жана’ата и несколько персонажей, в видовой принадлежности которых он не был уверен. Руна, обитавшие на подушках в этом мягком плену, пришли к нему на помощь, когда искалеченные руки сделали ее необходимой. Они вели себя необычайно ласково и дружелюбно и явно пытались заставить его ощутить себя частью странного общества, существовавшего внутри пышно украшенных и драгоценных стен дворца Галатна. На свой манер, они были добры, однако казались чрезвычайно глупыми, словно бы их избрали сюда за цвет шкуры, – пестрой, пятнистой и даже полосатой, как зебра. По большей части это были создания тонкокостные, с перекормленными физиономиями, у нескольких были гривы, нескольких можно было даже счесть бесхвостыми.

Никто из них не говорил на том диалекте руанжи, которому он научился в Кашане.

Пленных жана’ата содержали в отдельном помещении, и они не обращали на него никакого внимания, несмотря на то что к ним в этом зоопарке относились точно так же, как и к другим его обитателям. Все они были одеты, ростом заметно уступали Супаари, головные уборы закрывали их лица. Впоследствии он обнаружил, что это особи женского пола, a еще позже осознал, что это и есть те самые стерильные партнерши, о которых рассказывал ему Супаари.

Он обращался к ним на к’сане, просил объяснить ему, куда он попал, однако они хранили молчание. Он так и не сумел заставить их заговорить с ним на каком угодно языке.

Во дворе Супаари его кормили нерегулярно – словно питомца маленького ребенка, который выпросил щенка, но потерял к нему интерес. Здесь пищу предоставляли без ограничения, возможно, благодаря присутствию многих руна, нуждавшихся в более частом питании. Теоретически это было лучше, однако у него не было аппетита. Руна всегда так бесхитростно радовались, когда он принимал поднесенную ими пищу. Так что он ел, чтобы этим отплатить им за проявленную доброту.

Он понял, что теперь оказался совершенно бесполезным и оказался здесь в качестве курьеза, столь же странного и необычного, как причудливые безделушки, заполнявшие альковы и полки дворца Галатна в тот первый день. А потом ему пожаловали шитый самоцветами воротник, и унижение его сделалось полным. Он решил, что теперь сделался точным подобием мартышки-капуцина, которую водил в шестнадцатом веке на золотой цепочке какой-нибудь европейский аристократ.

Супаари при всей своей непредсказуемости и холодном характере все-таки был интеллектуальным компаньоном. И теперь Эмилио изо всех сил старался оградить себя от предсказуемых эффектов полного одиночества, научиться терпеливо относиться к пустой реальности, которая окружала его. Он суммировал числа, пел про себя песни, даже пытался молиться, но перестал, когда оказалось, что он смешивает языки. Он более не был уверен в различиях между испанским языком и руанжей, и это пугало его, как ничто из того, что произошло с ним до сих пор. Худшим оказался момент, когда он не сумел припомнить название своего пуэрториканского околотка.

Я теряю разум, думал он, теряю слово за словом.

Пребывая в смятении и страхе, он тем не менее заставил себя соблюдать какой-то распорядок дня, делать зарядку, чем изумил своих коллег руна, однако все равно делал ее. Здесь были надушенные ванны, такие же причудливые и жуткие, как и весь дворец. Поскольку никто не запрещал ему этого, он выбирал воду с наименее отвратительным ароматом и старался содержать себя в чистоте.

– РАССКАЗЫВАЙТЕ ДАЛЬШЕ, – услышал он голос Отца-генерала.

– Я думал, что меня продали в качестве зоологического курьеза, – говорил Эмилио Сандос, сотрясаясь всем телом, не поднимая глаз от стола. Каждое негромкое слово становилось результатом жесткого самоконтроля. – Какое-то время я полагал, что нахожусь в личной собственности рештара Галатны. Аристократа. Великого поэта. Автора множества песен. Джентльмена в католическом вкусе. На самом деле это был гарем. И, подобно Клитемнестре, я вынужден был учиться смирению.

ПРОШЛО, БЫТЬ МОЖЕТ, НЕДЕЛИ ТРИ, а может быть, месяц, когда один из охранников подошел к клетке и заговорил с остальными, запыхтевшими, зашевелившимися и собравшимися вокруг него. Он не имел представления, что они там говорят, поскольку не стал утруждать себя изучением тех коротких фраз, которые использовали здесь. С его точки зрения, это была форма отрицания. Если он не выучит язык, то и оставлять его здесь не станут. Глупая мысль, конечно. По причинам, которых Сандос не мог пока сформулировать, он вдруг испугался, но успокоил себя теми мыслями, которые очень скоро вдребезги разнесут его душу. Он сказал себе самому: «Я в руках самого Бога. И случиться со мной может только то, что угодно Богу».

Ему выдали облачение, явно пошитое для него и подогнанное по его росту. Одеяние оказалось жутко тяжелым и жарким, однако все же так было лучше, чем щеголять наготой. Крепко взяв за руки, его отвели в пустую, ничем не украшенную белую комнату, ничем не надушенную и лишенную мебели. Это было удивительно. Он был настолько обрадован тому, что оказался вовне этого сумбура, визуального, обонятельного, слухового смешения, что едва не упал на колени. Тут он услышал голос Супаари, сердце его заколотилось в порыве надежды на то, что его точно освободят. Супаари возьмет меня домой, думал он. Случилась какая-то ошибка, решил Эмилио и простил Супаари за то, что он не явился раньше.

Когда Супаари вошел в комнату, Сандос попытался заговорить с ним, но получил от стража подзатыльник, заставивший его споткнуться и упасть под непривычной тяжестью облачения. Он давно уже перестал замечать подобные оскорбления действием, но падение заставило его устыдиться. Вскочив на ноги, он поискал взглядом Супаари и нашел его, однако тут же заметил жана’ата чрезвычайно важного вида и среднего роста, наделенного фиалковыми глазами необыкновенной красоты, заглянувшими в его собственные с такой властью, прямотой и требовательностью, что ему пришлось отвернуться. Это рештар, понял он. Человек ученый, художник слова. Супаари говорил ему о рештаре: великий поэт. Творец тех возвышенных песен, которые и привели Эмилио Сандоса и его спутников на Ракхат…