Мэри Расселл – Дети Божии (страница 88)

Рукуей осел на землю, словно дитя, коим в сущности и являлся. Ветер, неустанно продувавший долину, свистел в их ушах, приносил писк и смех малых детей, бегавших друг за другом по деревне, среди палаток, голоса женщин, песни мужчин – обычный повседневный шум деревенской жизни.

Однако, не желая слышать этот жизнеутверждающий шум, он видел со своего расстояния то, чего не видела Суукмель: лишения, нужду, откровенную нищету, даже слов для обозначения которых не существовало в ракхатских языках, поскольку таких явлений никогда не существовало на этой планете.

– Но как? – воскликнул он. – Как могло дойти до этого!

Подойдя к нему, Суукмель опустилась возле него на колени. Пристыженный и рассерженный, он вырвался из ее объятий и снова поднялся на ноги, все еще опухшие и израненные, и оставил свою приемную мать, даже не посмотрев на нее, ибо был сыном своего отца и ощущал, как крепнет в нем гнев, и не видел того, кого можно было ударить. Шагая по усыпанному щебенкой склону, не обращая внимания на падения, ушибы и новые ссадины, полученные его молодым телом, он шел на голос своей двоюродной сестры, выделявшийся своим произношением посреди небольшой группы руна и жана’ата, невесть зачем запруживавшим небольшую быструю речку, протекавшую посередине долины.

– Не поднимайте эти глыбы! Катите их! – услышал Рукуей ее веселый голос, обращенный к мужу, Шетри, неловко шагавшему со средних размеров камнем в руках. – Смотрите на Софи’алу! Катите!

Перворожденная дочка их занималась общим трудом, пытаясь перекатить небольшой камень, забавно перегнувшись пополам, задирая вверх короткий хвостик, с выражением усердия на крохотном личике.

– Смотрите, как моя радость работает! – проговорила Хэ’энала, голая и пыхтящая, как портовый грузчик. – Хорошая девочка, помогает взрослым!

Разъяренный Рукуей зашел за спину Хэ’эналы, схватил ее за лодыжку и развернул так что она едва не упала.

– Ты – Китхери! – заорал он на нее, на своего отца, на себя самого. – Как ты смеешь позорить себя подобным образом? Ты унижаешь собственного ребенка. Как смеешь ты…

И в мановение ока безразличный работник Шетри Лаакс повалил мальчишку и разорвал бы его глотку, если бы Хэ’энала не остановила его. Взяв мужа за плечи, она отодвинула его в сторону и, опустившись на колени, вопросительно посмотрела на Рукуея глазами, на которые не имела права… глазами, которым не положено было жить.

– Мы с тобой близкие родственники, – оскалился Рукуей, глядя на нее с каменистого бережка, на который упал под тяжестью Шетри. – Тебя родила сестра моего отца!

Лицо ее просветлело, смущенное, но вместе с тем счастливое. И он не хотел уже ничего другого, кроме как разрушить это счастье.

– Мой отец убил твоего, – бросил он ей в лицо с откровенной жестокостью, – дважды двенадцать дней назад.

Рукуей был восхищен молчанием, рожденным его словами, он был рад тому, что заставил кого-то другого охнуть от утраты, рад был тому, что лицо ее исказила боль.

– Твой отец погиб не один. Равнина Инброкара была завалена трупами, и когда я в последний раз видел своего отца, он лежал рядом с твоим. Убитый такими же, как они! – взвыл он, указуя обвиняющей рукой на обступивших руна. – Ты говорила о выборе, женщина. Так что выбирай! Кто из нас будет умирать за восстановление чести мертвых?

Не было слышно ни звука, кроме их собственного дыхания, стона ветра и дальнего трубного зова какого-то горного животного, нарушающего торжественность мгновения, и тонкого плача Исаака, закружившего на краю толпы.

Приложив руку к животу, Хэ’энала поднялась на ноги, и при полном дневном свете он увидел, что беременность не округлила ее, что перед ним худая и усталая женщина. Напряженным взглядом она обвела жана’ата, решивших остаться в долине Н’Жарр.

– Передо мной тот же самый выбор, что и перед тобой, – сказала она. – Жить или мстить. Предпочитаю жить.

Пристально посмотрев на Рукуея, она указала на каменистую тропу, уходившую на восток, к перевалу между двух гор.

– В той стороне живут подобные тебе, предпочитающие смерть. До них три дня пути по этой тропе. Спросишь племянника моего мужа, Атаанси Эрата. Там едят хорошо, – сказала она, возвышая голос, так чтобы все могли слышать. – Или точнее будет сказать – там едят много. Они во всем выбирают смерть. Они мстят за свои утраты, платят смертью за смерть и умрут в крови, но с полными животами. Тебе будут там рады, кузен. А я почту убитых своей жизнью и еще научу тех, кто захочет внимать тому, что в моем выборе тоже есть своя доблесть.

Плач Исаака превратился в стон, к которому присоединились рыдания осиротевшего жана’ата, мужа и мальчика одновременно. Сидя рядом с ним, Хэ’энала привалилась к Рукуею, тонкой рукой обняла его за плечи и прижала к себе.

– Отцы наши мертвы, – шепнула он плачущему мальчику. – А мы живы. Оставайся со мной живым, кузен. Живи дальше…

Завороженные драмой жители селения смотрели на них, руна раскачивались до тех пор, пока Шетри не прогнал всех. Наконец остались только двое, брат и сестра, а еще Исаак, кружение которого постепенно замедлялось.

Повзрослев и сделавшись более устойчивым к возмущениям повседневности, если их скоро брали под контроль, Исаак не понял и даже не заметил эмоций, владевших его сестрой и ее кузеном. Однако он сделал все возможное, чтобы внести ясность.

– Мне есть что сказать, – объявил он громким и невыразительным голосом. Исаак не стал смотреть на Рукуея и, безусловно, предпочел бы не приближаться к столь явно непредсказуемой личности, но сказал ему: – Твое дело – учить песни. – Помолчав, он добавил: – И учить им других.

Тишина не была нарушена, и Исаак сумел закончить мысль:

– Однажды я научу тебя одной песне, – сказал он мальчику. – Она еще не готова. Ты можешь уйти отсюда на какое-то время, но возвращайся.

Джордано Бруно

2084 год по земному летоисчислению

– Я оставался с Хэ’эналой и своей приемной матерью, Суукмель, до тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать лет, – расскажет Рукуей Китхери Эмилио Сандосу годы спустя. – Я научился петь с Исааком, и он подчас говорил мне совершенно необычайные вещи. Я привык доверять его… суждению. Очень странным он был человеком, но в итоге он оказался прав: я рожден был для того, чтобы учить песни и учить им других. Почти пять лет я бродил по горам Гарну… потому что должен был услышать и запомнить историю каждого из жана’ата, выжившего в эти последние годы. Я жаждал познакомиться с колыбельными и литературой. Я хотел понять законы и политику, познать поэзию, сохранить малую долю ума и искусства мира, умершего на моих глазах.

– Но в итоге ты вернулся назад в долину, – заметил Сандос. – К Хэ’энале и Исааку?

– Да.

– И к этому времени Исаак уже был готов к тому, чтобы познакомить тебя с найденной им музыкой?

– Да.

Исаак встретил Рукуея у начала прохода. Как всегда нагой, с тем же потрепанным зонтиком над головой, он не посмотрел на Рукуея, не поздоровался с ним, не стал расспрашивать о его путешествиях. Он просто стоял на его пути.

– Я знаю, почему ты здесь, – сказал наконец Исаак. – Ты пришел для того, чтобы узнать песню. – Он помолчал. – Я нашел музыку. – Помолчал снова. – Но слов для нее пока еще нет.

В голосе его не было эмоций, однако, повинуясь некоему невысказанному внутреннему неудовольствию перед лицом не приведенного к порядку хаоса, Исаак начал кружить, жужжать и размахивать руками.

– Что же не так, Исаак? – спросил Рукуей, уже наученный жизнью понимать чужую боль.

Вращение внезапно прекратилось, и Исаак покачнулся.

– Музыку невозможно спеть, пока у нее нет слов, – сказал он наконец. – У песен всегда есть слова.

Рукуей, научившийся заботиться о странном брате своей кузины еще до того, как ушел в свое странствие, ощутил потребность успокоить его.

– Я найду эти слова, Исаак, – пообещал он. Обет, данный по юности и неведению, был исполнен в зрелые годы и при полном понимании. Рукуей Китхери никогда не пожалеет о нем.

Глава 32

Джордано Бруно

Октябрь 2078 года по земному летоисчислению

– Посмотрите только на то, что они натворили, – выдохнул Жосеба Уризарбаррена, сперва с восхищением, потом со скорбью, когда начали поступать снимки планеты. – Посмотрите на то, что они сделали!

– Боже мой, – прошептал Джон Кандотти, – как прекрасно…

– Прекрасно! – воскликнул Жосеба, гневным жестом указывая на дисплей. – Сколько же народа умерло для того, чтобы это произошло? – И осекся, опасаясь, что Сандос услышал его слова и принял их на свой счет, однако лингвист был поглощен собственным делом в противоположном конце ходовой рубки, мониторя радиопередачи, которые они могли теперь слушать прямо на радиоволне.

– Жосеба, о чем вы говорите! – разволновался Джон. – Это великолепно! Это… это…

– Это катастрофа! – свирепым тоном проговорил Жосеба, сотрясаясь от бессильной ярости. – Разве вы не видите? Они полностью разрушили экологическую систему. Все переменилось!

Поднявшись на ноги, он в отчаянии отвернулся от дисплеев.

– Агрокультура! – простонал он, пряча лицо в руках. – Еще одна планета повергнута в ад глобальным выращиванием сельскохозяйственных культур…

– А по-моему, приятный видок, – вежливо прокомментировал Нико, обращаясь к Шону Фейну, который, прислоняясь к переборке, следил за тем, как система скан за сканом датирует и копирует многочисленные изображения.