Мэри Расселл – Дети Божии (страница 90)
Руки его налились свинцом, он не мог заставить себя взять ее. Да, кофеин уже не действует, подумал он, чуть подвинувшись вверх. Пора обращаться к Карло за волшебными пилюлями.
Он не впервые заставлял себя вести подобный образ жизни; Эмилио давным-давно обнаружил, что способен относительно неплохо функционировать, сократив время ночного сна до трех-четырех часов. Он постоянно чувствовал себя очень скверно, но в этом не было ничего нового. «
«Потому что если ты на мгновение сядешь, – подумал он, вновь просыпаясь, – если позволишь себе отдохнуть… Ладно, не надо. Ты заставляешь себя работать, потому что иначе войдешь в тот город мертвых, в тот некрополь, который содержится у тебя в голове. Сколько там мертвых…»
…Он пытался исправить ситуацию, вынести трупы. Была ночь, но лунный свет лился со всех сторон, и тела сделались почти что прекрасными. Волосы Энн серебрились в лучах луны. Эбеновые члены младшей сестры мальчишки из племени додот – деликатные, хрупкие, – ее совершенный маленький скелет… очаровательный, но такой печальный, такой печальный… притом что страдания ее завершились, и она находилась у Бога.
Это было самое худшее из того, что он видел во сне. Если Бог – враг, тогда опасность грозит даже мертвым. Все, кого ты любил, должны быть у Него, и Ему не следовало доверять, не следовало любить.
– Все живое умирает, – говорил ему Супаари. – И не есть умерших – пустая трата еды.
Но город вновь горел, запах горелого мяса царил повсюду, и свет не был лунным, это было зарево пожара, и жана’ата были повсюду… мертвые, мертвые, как много мертвецов…
Кто-то тряс его. Он проснулся со всхлипом, ноздри его еще ощущали запах.
– Что? Что такое? – Он сел, растерянный, еще ощущавший только что пережитый ужас. – Что! Черт! Я же не спал! – солгал он, не зная почему. – Что там…
– Эмилио! Проснись! – Стоявший возле него Джон Кандотти ухмылялся во весь рот, лицо его светилось, подобно хеллоуинской тыкве со свечкой внутри. – Ну, спроси меня о том, какую новость я тебе принес!
– O боже, Джон, – простонал Эмилио, оседая назад в кресло. – Иисусе! Не дурачься со мной…
– Она жива! – воскликнул Джон. Эмилио немо смотрел на него. – София жива. Франс десять минут назад связался с ней по радио…
Сандос мгновенно поднялся, протиснулся мимо Джона и устремился на мостик.
– Подожди, подожди, подожди! – воскликнул Джон, хватая проходившего мимо Эмилио за руку. – Расслабься! Она разорвала связь. У нее все в порядке! – проговорил он, сияя, забыв о короткой размолвке. – Мы сказали ей, что ты спишь. Она рассмеялась и сказала: «Типичная для него картина!» Еще она сказала, что ждала весточки от тебя сорок лет и может подождать еще несколько часов, чтобы мы тебя не будили. Но я знаю, что ты убил бы меня, если бы я этого не сделал, поэтому я тебя и бужу.
– Значит, у нее все в порядке? – спросил Эмилио.
– Явно. Голос довольный.
Эмилио на мгновение привалился к переборке, зажмурив глаза. А затем последовал к радио, предоставив Джону Кандотти следовать за ним с блаженной улыбкой на лице.
Когда Сандос появился на мостике, все уже толпились возле двери, пока Франс второй раз устанавливал связь.
– На каком языке она говорит? – спросил Эмилио.
– В основном на английском, – сообщил Франс, неуклюже пропуская Сандоса к консоли. – Вставляет слова руанжи.
– Сандос? – услышал он, как только сел. Звук ее голоса током встряхнул его: более низкий и скрипучий, чем он помнил, однако по-прежнему прекрасный.
– Мендес! – воскликнул он.
– Сандос! – произнесла она, голос ее дрогнул. – Я думала… что никогда…
Сдерживаемые доселе чувства хлынули сквозь барьеры, казавшиеся обоим непреодолимыми, однако к рыданиям добавились смех, горькие извинения и чистая радость, и, словно время повернулось назад, они заспорили о том, кто первый заплакал.
– Но в любом случае, – проговорил Эмилио, решив предоставить ей победу, – какого черта ты вдруг живая, когда я прочел по тебе кадеш!
– Что ж, очень жаль, но получается, что ты потрудился напрасно…
– Все равно она не имеет силы без миньяна[65], – решительным тоном проговорил он.
– Миньяна… только не говори мне, что ты владеешь теперь и арамейским! И сколько же теперь у тебя языков?
– Примерно семнадцать, кажется. Я получил кое-какое представление об эускаре и научился грубить африканцам.
Затрещали не слишком сильные статические разряды. Во всяком случае, настолько сильные для того, чтобы прогнать безумное ощущение обыкновенного телефонного разговора двух друзей.
– Но арамейского среди них, увы, нет. Я запомнил молитву.
– Жулик! – проговорила она с тем знакомым хрипловатым смешком, в котором теперь не было слез.
Зажмурив глаза, Эмилио постарался не поблагодарить Бога за то, что смех ее не изменился.
– Итак, благородный идальго, – говорила она, – вы явились на эту планету для того, чтобы спасти меня?
– Конечно же нет, – вознегодовал он, удивленный тем, каким благополучным, каким веселым кажется ее голос. – Просто заглянул на кофеек. Но почему? Разве тебя надо спасать?
– Не надо, я абсолютно уверена в этом. Но от кофе не отказалась бы, – призналась София. – Давно даже не нюхала.
– Что ж, у нас его много, но, боюсь, без кофеина.
Ответом стало полное ужаса молчание.
– Прости, – сказал он печальным тоном. – Со мной не проконсультировались при составлении погрузочной ведомости. – Молчание в трубке приобрело несомненно возмущенные нотки. – Ошибка имела клерикальные корни, – сообщил он ей с неподдельным расстройством. – Мне действительно очень жаль. Прикажу всех казнить, а головы выставим на острых кольях…
Она усмехнулась:
– Oх, Сандос, кажется, я всю жизнь любила тебя.
– Нет, не любила, – ворчливо отозвался он. – Ты возненавидела меня с первого взгляда.
– В самом деле? Что ж, я была дурой. Надеюсь, ты пошутил насчет кофе без кофеина, а? – спросила она с опаской.
– Разве я способен шутить на подобную тему?
– Только зная, что я клюну на розыгрыш. – Помолчав недолго, она заговорила уже с тем спокойным достоинством, которое всегда восхищало в ней Эмилио: – Я рада, что дожила до этого дня и могу снова говорить с тобой. Здесь все переменилось. Руна теперь свободны. Ты был прав, Сандос. Ты был прав во всем. Бог назначил нам прийти сюда.
За спиной его зашевелились, послышались голоса, он ощутил, как Джон стиснул его плечи и свирепым тоном прошептал:
– Ты слышал это, пустая голова? Ты
Однако в его собственных глазах все расплылось, он понял, что едва способен вздохнуть, и потерял нить разговора до тех пор, пока снова не услышал свое имя.
– A как Исаак? – спросил он.
Молчание было настолько внезапным и таким продолжительным, что, изогнувшись в кресле, Эмилио вопросительно посмотрел на Франса.
– Соединение не прервано, – проинформировал его Вандерхельст.
– София? – произнес он. – В последний раз мы слышали о нем, когда Исаак был еще очень мал. И я не хотел…
– Он ушел от меня уже давно. Исаак был… Он ушел, чтобы жить самостоятельно много лет назад. Хэ’энала последовала за ним, и мы надеялись… Однако ни он, ни она не вернулись. Мы неоднократно пытались найти их, однако война затянулась настолько…
– Война? – переспросил Дэнни, но Сандос уже говорил:
– Все в порядке. Все в порядке, София. Что бы ни случилось…
– Никто не ожидал, что она продлится так долго! Хэ’энала – это… Ох, Сандос, тут все так переплетено. Когда вы собираетесь сесть? Я все тебе расскажу, когда ты доберешься до Галатны…
Слово это стало для него ударом под дых.
– До Галатны? – переспросил Сандос едва слышно.
– Сандос, ты здесь? O боже, – произнесла она, осознав его реакцию. – Я… Я знаю, что происходило здесь с тобой. Но теперь все по-другому! Хлавина Китхери нет в живых. Они оба… Китхери погиб годы назад… – проговорила она слабеющим голосом. Но потом уже твердым тоном произнесла: – Дворец теперь стал музеем. И я живу при нем – как один из исторических экспонатов!
София умолкла, Эмилио попытался подумать, но мысли не шли в голову.
– Сандос? – услышал он ее голос. – Не бойся. Ни одного
– Да, – ответил он, беря себя в руки. – Я здесь.
– Когда вы собираетесь садиться? И сколько вас?
Подняв брови, он повернулся к Карло и спросил:
– Наверное, через неделю?