Мэри Расселл – Дети Божии (страница 87)
– У нас жана’ата не едят руна. В нашем поселке мы не покупаем свою жизнь чужой смертью. Вот так. Выбирай. Будешь ли ты жить за чужой счет или же сделаешь все, что должен, для того чтобы научиться жить другим способом?
И, предоставив ему возможность подумать, она повернулась и вышла из шатра.
У молодого и здорового юноши ноги заживали быстрее, чем у женщин. Через день-другой он уже мог оставлять свой шатер и, хромая, одолевать небольшое расстояние до ближайшего холма, с вершины которого можно было видеть обрывки и осколки цивилизации. Несколько дней подряд, одинокий и молчаливый, он наблюдал за людьми в этой высокой и холодной долине. Сжигаемый позором, извиваясь от их унижения, он отыскал свою приемную мать и излил на нее всю свою ярость. Она молча слушала Рукуея до тех пор, пока он не выдохся, а потом жестом пригласила его сесть рядом с ней.
– Знаешь, чего мне сейчас не хватает острее всего? – невозмутимо проговорила дама Суукмель Схирот у Ваадаи. – Застольных манер.
Ошеломленный, Рукуей вырвался из объятий и с открытым ртом уставился на нее. Суукмель улыбнулась и снова привлекла мальчика к себе.
– Никто не знает, как правильно есть эту жижу. Я уже три раза пролила на себя это кушанье из яиц
Суукмель сказала это для того, чтобы повеселить Рукуея, абсурдная мысль сработала, однако Таксайу все равно возмутилась.
– Эта личность ходит здесь нагишом, потому что не умеет носить одежду, – фыркнула рунаo из своего гнездышка в углу. – Еще бы, ведь ее воспитали в глуши иноземцы и дикие некультурные руна!
Рукуей уже не знал, как правильно реагировать на это неожиданное утверждение, что не помешало ему, однако, высказать собственное мнение.
– Невыносимо видеть, как женщина жана’ата расхаживает по поселку совсем без одежды, – заявил он, – вне зависимости от того, какое скверное воспитание она получила.
– Она говорит, что мы, жана’ата, должны научиться жить собственными силами. Это может потребоваться для того, чтобы мы ощутили себя полностью независимыми от руна, хотя сама она надеется, что связь наша не порвется, и всеми своими силами старается предотвратить такую возможность, – сообщила им Суукмель. Рукуей и Таксайу молча внимали. – Она пытается научиться прясть на ножном станке, однако до сих пор не сумела этого сделать и потому решила ходить голышом, пока не научится…
– Это ж надо такое придумать! – возмутилась Тaксайу. – Чтобы жана’ата пряла!
– Потом она говорила еще, что просто не любит одежду, – продолжила Суукмель. – Но понимает, что это смущает всех нас, и не хочет начинать
– Что еще за
– Я спрашивала ее об этом, – спокойно продолжала говорить Суукмель. – Слово «
Рукуей фыркнул.
– Отличный образ, – подсказала Суукмель, зная своего пасынка. – Мне нравится сама идея. Она напоминает мне о господине моем, муже, который всякий раз после очередного скучного совещания метался по двору, как будто в
Она вдруг умолкла, ощутив, как печаль дождем проливается в ее сердце. Шатер вдруг показался ей тесным и переполненным народом, хотя общество ее разделяли только Таксайу и Рукуей.
– Возможно, прогулка пойдет мне на пользу, – произнесла она.
Таксайу уронила уши, на лице Рукуея читалось сомнение.
– Да, – проговорила тогда Суукмель, теперь уже уверенная в своем намерении, потому что они усомнились в ее мудрости и благопристойности. – Да, я должна пройтись.
– Но как эта Хэ’энала может оказаться моей кузиной? – спросил ее Рукуей по прошествии нескольких утренних трапез, после того как они позавтракали странным и тем не менее не вызывающим отвращения паштетом, которым их кормили в доме Лаакса.
– У моего отца не было ни сестер, ни братьев. И как может быть этот иноземец шурином Шетри?
Она на мгновение смутилась:
– Исаак, бесспорно, существо необычное, но поет он прекрасно, ты согласен со мной?
Перемена темы не осталась незамеченной.
– Неужели я задал такой неловкий вопрос?
– Неловкий? – переспросила Суукмель.
Она понимала, что мгновение это рано или поздно настанет, но, конечно, не могла предвидеть, что это произойдет в такой обстановке. Гордость собственным происхождением не слишком процветала среди лишенных ранга детей наложниц Хлавина, однако Рукуей точно знал своего отца, если не то, что проделал Хлавин для того, чтобы стать Высочайшим в Инброкаре. «Чей позор открыть ему первым? – спросила она себя. – Его отца или его дяди? Во всей этой истории нет невиновных, кроме детей обоих мужчин: Хэ’эналы и Рукуея».
– А ты не сводишь меня сегодня утром в свое местечко наверху холма? – спросила она непринужденным тоном, поднимаясь с неаккуратно сшитой подушки, тем не менее благоухавшей горным мхом. Суукмель подошла ко входу в свою палатку и остановилась, позволяя глазам привыкнуть к свету, разглядывая при этом красочные очертания, которые первоначально приняла за пестро раскрашенные городские стены, окаймлявшие долину.
Глядя на нее, Рукуей произнес, также вставая:
– Значит ли это, что вопрос мой хуже, чем неловок?
– Надеюсь, что, практикуясь, я все-таки научусь видеть далекие предметы, а не просто воображать их себе, – сказала она, подтверждая его подозрения. – Шетри говорит, что это не городские стены, а горы! Он говорит, что до вершин нужно непрерывно идти целых шесть дней. А далеко ли идти до твоего места?
– Достаточно для того, чтобы оказаться в уединении, – ответил Рукуей.
Покинув палатку, они направились вверх по склону, стараясь не наступать на ненадежные камни, мешавшие подъему. Суукмель боролась с дезориентацией, глядя себе под ноги – не из покорности, но стараясь сфокусировать взгляд на относительно близких предметах. Поднимая то и дело взгляд от земли, она пыталась определить размер объектов и постоянно удивлялась тому, что, скажем, тот из них, который она считала деревом, оказывался при ближнем рассмотрении всего лишь кустом, находившимся ближе к ней, чем она предполагала; или когда, казалось бы, далекое яркое пятнышко, которое, по ее мнению, было плащом идущего далеко впереди путника, вдруг становилось на крыло и исчезало в разреженном горном воздухе.
– Предметы не всегда таковы, какими кажутся, – проговорила она, когда Рукуей подвел ее к поваленному дереву
– Скрывающаяся в них нищета, – закончил за нее Рукуей, садясь рядом. – А теперь скажи мне, моя госпожа, какая весть настолько ужасна, что произнести ее можно только в полном уединении.
Она начала с какого-то подобия эпической песни, повествующей о героях и чудовищах, об узилищах и бежавших из тюрем, o триумфах и трагедиях. Она рассказала о сокрушительном постоянстве неизменной традиции, o мире, в котором нет ничего нового, но все решено несчетное количество поколений назад. И попыталась объяснить тоску, рождаемую отсутствием перемен, и страх перед тем, что нечто неожиданное все-таки случится: ужас перед неизвестным и одновременно тайное желание явления его, присутствующее во многих сердцах.
Захваченный возвышенным и романтичным повествованием, Рукуей не сразу сообразил, что имя безымянного – Супаари ВаГайжур; и что изменник этот является его собственным дядей по отцу, мужем его сестры Жхолаа Китхери, родившей ему дочь; которая выросла и носит теперь второго ребенка от Шетри Лаакса; и что у Хэ’эналы такие же глаза, как и его собственные, потому что у них общий дед. Еще больше времени потребовалось ему для того, чтобы принять рассказ Суукмель о том, как Хлавин Китхери взошел в Высочайшие…
– Ты в самом деле говоришь, что мой отец
– Я не верю тебе! – настаивал он, осторожно описывая круг. – Это невозможно. Отец никогда бы…
– Он убил. Он убил их, дорогой! Попытайся его понять! – воскликнула она, пребывая в таком же отчаянии, как и он. – Твой отец был подобен молнии, вспыхнувшей в ночи, – прекрасной, опасной и внезапной. Они заставили его сделать это! Это