Мэри Расселл – Дети Божии (страница 79)
– Чужестранным звучанием, – подсказала Хэ’энала, улыбнувшаяся, пока Шетри анализировал словосочетание, а потом моргал, усваивая его смысл. – Исаак любит музыку, как ничто другое.
– А что вы с ним поете после кантов?
–
Шетри уже прекратил пытаться понять представления Хэ’эналы о родстве.
Музыку, с другой стороны, он ценил:
– Она прекрасна.
– Как и ваши песни. – Она умолкла и не сразу продолжила: – Некто благодарит тебя за то, что ты пел Исааку. Канты Сти успокаивают сердце. Эта жалеет о том, что не понимает слов, однако и мелодия прекрасна.
Шетри пропустил шаг, собираясь задать вопрос, смущавший его:
– Как может Исаак запомнить сказание, всего один раз услышав его? Некто учил несколько лет… – Он отвернулся в смущении. – Он учился искусству запоминать или в клане вашей матери все такие?
– Наша мать говорит, что ум Исаака устроен иначе, чем у всех остальных. Исаак не будет похож на кого-то еще, даже если окажется среди своих.
– Генетический каприз, – предположил Шетри, однако она не поняла его. Хэ’энала знала вечерние канты, однако почти не была знакома с современным к’сан, a в руанже похожей идеи просто-напросто не существовало. Умолкнув, он принялся изучать невысокие кустики, попадавшиеся вдоль пути, отмечая и росшие вокруг травы, и один раз даже, наклонившись, срезал стебелек жар-травы, которой лечат лихорадку, и вдохнул ее аромат. Он был рад этой возможности отвлечься и еще более рад оттого, что девушка эта не относилась с пренебрежением к мужчине, знающему толк в растениях.
Пока Та’ана не предложила ему взять за себя эту девушку, Шетри никогда во всей своей жизни не помышлял о супружестве, даже наедине, даже после того, как узнал о смерти Нра’ила и его наследников. Он знал, что Хэ’энала еще молода, но сам ощущал себя в мире новорожденным. Интересно, переговорила ли с ней об этом Та’ана. Он не знал, как устраиваются подобные вещи; он родился третьим, и подобные заботы для него не существовали.
– Хэ’энала… странное имя, – проговорил Шетри.
– Эту назвали в честь женщины, которой восхищался ее отец.
Получалось, что она не скрывала, но и не открывала свое происхождение. Возможно, она считала его очевидным – и действительно, таковым его считала Та’ана. Или, быть может, она уже все сказала самому Шетри, однако он не владел в совершенстве ее руанжей и упускал из вида некоторые тонкости. Душа ее казалась ему подобием цветного стекла: пропускающего свет, но непрозрачного.
Он со смущением осознал, что то и дело разглядывает ее; она не захотела пользоваться платьем или даже вуалью, и исходящий от нее запах опьянял.
Шетри посмотрел на оставшийся вдалеке лагерь его сестры, поставленный на скорую руку и грязный после ночного дождя. Очень скоро ему придется спросить ее о том, что для нее лучше: ходить голой или голодной. Камеристка была теперь наименее ценной из всех рунао; а учитывая, что Та’ана уже отказалась и от вуали, похоже было, что время одевальщицы было уже на исходе.
– Нам надо спешить в Инброкар-город. Та’ана опасается, что нас могут не пустить туда, если в городе собралось уже слишком много беженцев, – сказал он Хэ’энале, когда они пошли дальше. – Что вы будете делать, когда язвы Исаака заживут?
Хэ’энала уклонилась от прямого ответа.
– Есть руна неправильно. – Она остановилась и посмотрела ему в глаза.
Чтобы убедиться в том, что он все правильно понял, Шетри пришлось еще раз прокрутить в уме ее слова: она действительно использовала обращение, предназначенное прямо для него лично, а не как члена дома и свиты его сестры. До знакомства с Хэ’эналой он вообще редко разговаривал с особами женского пола, однако в значении исходящего от Хэ’эналы аромата трудно было усомниться, и глаза ее обрели цвет аметиста, и она смотрела на него взглядом не знающей страха любовницы-руна.
– Некто… – Он словно утратил голос. А потом, вспомнив, что является регентом, решил принять значительный вид, снова начал: – Племянник этого Атаанси…
– Не представляет для меня никакого интереса, – решительным тоном закончила за него Хэ’энала. – Твоя сестра найдет для него другую жену. Может быть, двух.
Шокированный Шетри попятился.
–
Хэ’энала самым серьезным образом думала над тем, что надо будет делать дальше. С правой стороны, оставалась любовь к Софии и долг перед ней, а также желание успокоить неизбежную грусть, с другой же, существовала потребность в убежище, в жизни на собственных условиях.
Хэ’энала не могла и не желала обращаться против руна, которых любила и понимала; не могла она также и остаться праздной свидетельницей гибели ее собственного народа. Решение пришло, когда она наблюдала за тем, как Та’ана и ее служанка разумно и практически на равных готовили свой небольшой отряд к дальнейшему пути.
«Сами люди должны будут сделать выбор между нами, – думала Хэ’энала. – И когда нас выберут, мы,
Воспитанная руна, Хэ’энала не хотела пугать своего мужчину, однако она подтвердила самые худшие страхи Та’аны по поводу войны. Никаких больше разговоров об Исааке как о заложнике – он должен пользоваться полным статусом приемного брата.
Она смотрела на Шетри, доколе тот не потупил глаза; им овладела дрожь, а сама она как никогда остро ощутила в себе пустоту и физическое желание заполнить ее.
– Дело за твоим согласием, – произнесла Хэ’энала голосом отнюдь не столь уверенным, как ей хотелось бы.
Ему оставалось теперь только привести в порядок свои мысли на к’сане и, когда он сделал это в той мере, в какой сумел, перевести свои слова на руанжу.
– У этого, – произнес он на языке, дурно приспособленном к его возможностям и цели, – нет никакого опыта. Этот всю свою жизнь изучал эпос Сти. У этого есть небольшое имение в десяти днях пути к югу отсюда, то есть было, как говорит сестра этого, там теперь больше ничего нет. Все погибло. Этот не может ничего обещать, даже еды, своей…
Знакомая с потребностью Исаака в молчании для того, чтобы привести свои мысли в порядок, Хэ’энала ждала. И после долгой паузы произнесла:
– Можно позавидовать жизни, посвященной изучению поэзии.
После этого она повернулась и посмотрела на юг, на широкую и ровную равнину, по которой пришла сюда, и попыталась вспомнить все, что произошло с того времени, когда она оставила Труча Сай. Вспомнила людей этой деревни и о том, как она любила их всех; их всепоглощающую приязнь и не знающую границ заботливость; их прекрасную, не знающую предела потребность говорить, прикасаться, наблюдать, заботиться… И, закрыв глаза, спросила себя о том, чего она хочет.
И решила, что хочет жить среди людей, которые поют, которые не тараторят и позволяют Исааку думать. Что хочет жить с этим застенчивым и неловким мужчиной, добрым к Исааку и в будущем хорошим отцом. Что хочет кому-то принадлежать, быть в центре, а не на краю чего-то. Что хочет детей и внуков. И не хочет состариться и умереть, зная, что после ее смерти никого подобного ей не останется.
– Я не вернусь. – Шетри услышал ее слова, однако произнесенные на совершенно неизвестном ему языке. Хэ’энала заговорила снова, и на сей раз он понял ее: – Отец этой однажды сказал ей, что лучше умереть, чем жить в скверне. А я скажу: лучше жить правильно.
Смесь языков, необходимых ей для произнесения такой мысли, вновь озадачила его. И она продолжила:
– Эта сможет прокормить себя и своего брата. И тебя, пока ты будешь учиться.
Он знал, что слова ее справедливы. Она уже приходила в лагерь с дичью; жареное мясо оказалось жестким и волокнистым, однако остававшиеся в живых домашние слуги были уверены в том, что сделают его вполне съедобным, если получат время на то, чтобы научиться его готовить.
– Эта хочет услышать от тебя обещание: ты никогда больше не будешь есть руна.
Мелочь, казалось бы, пустяк, почти разумный и даже понятный, требующий отказаться от самой основы цивилизации жана’ата просто потому, что этого просит стоящая перед ним необычайная девушка.
– Как тебе угодно, – проговорил он, пытаясь понять, не является ли этот разговор результатом какой-то наркотической иллюзии, и вдруг понял, что дело не в благовонных испарениях Сти, но в благоухании ее тела, в ее близости…
Удивляться было нечему. Если Хэ’энала была именно той, кем считала ее его сестра, значит, она выросла среди руна, и спаривание их для нее не секрет. Но при всем том в то утро под просторным небом, при свидетельстве трех светил, без свадебных гостей, если не считать таковыми ветер и дикие травы, Шетри Лаакс обнаружил, что должен еще раз пересмотреть свою способность к изумлению.