Мэри Расселл – Дети Божии (страница 81)
– Эмансипация. Это примерно освобождение, уравнение в правах, – объяснил ему Эмилио. – Когда рабов официально освобождают, это называется эмансипацией.
– У руна более высокие голоса, так ведь? – предположил Нико. – Может быть, они стали петь, потому что обрадовались свободе.
Железный Конь смотрел в глаза Эмилио:
– Сандос, а что, если Китхери эмансипировал руна?
Он первым осмелился произнести эти слова вслух. Присутствовавшие в кают-компании выпрямились, моргая, еще раз обдумывая то, что сейчас слышали.
– Боже мой, Эмилио! – воскликнул Джон. – Если руна запели… Если эмансипация, равенство стали темой этой песни…
– Это изменило бы все, – прошептал Шон, a Карло театрально вздохнул.
– Я опоздал! – воскликнул Франс Вандерхельст. – Мои поздравления, Джонни! Вот и твой скрытый смысл!
– Сандос, – аккуратно проговорил Дэнни, – возможно, вам было назначено вернуться именно по этой причине…
Сандос пресек начинающееся обсуждение обращенным на Дэнни жестким взором:
– Даже если вы правы, а я сомневаюсь в этом по целому ряду причин – лингвистических, политических и теологических, – мое присутствие на Ракхате едва ли потребовалось для этого. – Он посмотрел на табло, показывавшее относительное земное время.
– Я мог бы услышать эту песню в тот момент, когда музыка достигла Земли. Годы назад? Конечно. Примерно в то время, когда мы с Джиной праздновали бы нашу восьмую годовщину? – Он ожег Карло ледяным взглядом.
Пролетело мгновение напряженной тишины.
– Мне жаль разочаровывать Нико и других наиболее романтично настроенных членов экипажа, – продолжил Сандос, – но остальные голоса не кажутся мне принадлежащими руна. Кроме того, поют на высоком к’сане, что если не опровергает высказанную Дэнни гипотезу, то, во всяком случае, не поддерживает ее. Альты постоянно пользуются формами личного местоимения, которых я никогда не слышал. С другой стороны, мне никогда не приходилось разговаривать с женщинами-жана’ата, даже когда я был членом гарема Китхери, поэтому предположу, что это местоимение находится в женской форме и что поют взрослые женщины. Возможно, самые высокие голоса принадлежат детям, однако, скорее всего, это дети жана’ата, а не руна.
– Но даже если он освободил женщин жана’ата… – начал было Дэнни.
– Отец Железный Конь, вижу вашу определенную склонность к необоснованным предположениям, – проговорил Сандос с едкой любезностью, которой они все привыкли бояться. – Почему вы, например, наделяете Китхери способностью затеять какой-то процесс, вместо того чтобы просто отметить определенный факт? Не пытаетесь ли вы найти мотивы для самооправдания в ситуации и в человеке, о котором вам ничего неизвестно?
Дэнни принял этот выпад как пощечину, какой эти слова в сущности и являлись.
– Если бы, – продолжил Сандос, – Хлавин Китхери каким-то образом нес ответственность за изменение статуса таких членов собственного вида – a я даже представить себе не могу, каким образом это могло бы случиться, – я был бы рад за них. Но ему лично я ничего не прощу.
– Однако малое изменение может возмутить систему, – ответил Жосеба, до сих пор увлеченный идеей. – Что, если какие-то ваши слова или действия повлияли на Китхери или одного из других жана’ата? Это могло бы сделать то, что случилось… – Он умолк, потому что Сандос вдруг поднялся и перешел на другую сторону помещения.
– Чем, Жосеба? Простительным? – спросил Сандос. – Терпимым? Хорошим? Самым лучшим?
– Это могло бы искупить то, что произошло с вами, – негромко предположил Шон Фейн, едва не пошатнувшийся под мимолетным взглядом черных глаз, но заставивший себя продолжать.
– Вот что, ну как мы можем знать, Сандос! – воскликнул он. – Что, если бы засранцы из австрийской приемной комиссии приняли бы молодого Гитлера в художественную школу? Он писал вполне приемлемые пейзажи и архитектурные сюжеты. Возможно, если бы ему удалось получить художественное образование, вся история могла бы стать другой!
– На пару слов, Эмилио! – настоятельно проговорил Джон. – По доброте, по любви, от храбрости…
Сандос стоял на месте, опустив голову и отвернувшись от них.
– Ладно, – рассудительно проговорил он, посмотрев вверх. – Обсуждения ради предположим, что непреднамеренные последствия могут равным образом вести к добру или ко злу. Недостаток вашего предположения в его связи с моим делом заключается в том, что мне ни разу не представилась возможность произнести перед Хлавином Китхери или его клевретами проникновенную проповедь на тему свободы или ценности душ – жана’ата, руна или человеческих.
Он умолк, ожидая с закрытыми глазами. Естественным образом утомленный. Так оно и было.
– Не помню, чтобы мне представилась возможность произнести хотя бы слово. Орал я достаточно много – боюсь, по большей части непроизвольно. – Он вновь умолк, неровно вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем поднять взгляд от пола. – И хотя я, конечно, сопротивлялся этим извращенцам изо всех сил, однако сомневаюсь в том, чтобы даже самый симпатизирующий мне наблюдатель квалифицировал этот факт как проявление моей отваги. На память приходит скорее «пример удивительно бесплодного сопротивления».
Он вновь замолчал, аккуратно вздохнул.
– Итак, как вы можете видеть, – спокойно подытожил он, – едва ли существует клочок надежды на то, что кто-то мог бы извлечь просвещающие уроки относительно святости жизни или политической добродетели свободы из… из моей
Все присутствующие моргая проводили взглядом Сандоса, оставившего комнату, завершив свое выступление. Никто не обратил внимания на Нико, незамеченным стоявшего в углу, когда он также оставил кают-компанию и направился в свою каюту.
Открыв шкафчик над столом, Нико провел краткую инспекцию своих сокровищ и выудил два твердых цилиндра неравной длины: полтора батона припасенной на черный день генуэзской салями. Положив их на стол, он сел и вдохнул чесночный аромат, серьезно задумавшись… Он прикидывал, сколько осталось, сколько пройдет времени до того, как он сможет купить новый запас, и как именно чувствует себя дон Эмилио, когда у него жутко болит голова. Дарить салями человеку, который просто выблюет лакомство, было бы невероятным расточительством. Тем не менее Нико решил, что любой подарок будет приятен, и дон Эмилио может приберечь ее на потом – когда головная боль пройдет.
Люди часто смеялись над Нико, когда он что-то воспринимал слишком серьезно. Они говорили серьезно, и он воспринимал их слова серьезно, a потом смущался, когда оказывалось, что они шутили. Ему редко удавалось заметить разницу между подобного рода шутками и серьезным разговором.
– Это называется иронией, Нико, – объяснял ему дон Эмилио однажды вечером. – Ирония часто заключается в том, что смысл шутки противоречит смыслу слов. Чтобы понять шутку, надо удивиться, а потом посмеяться разнице между тем, что якобы думает человек, и между тем, что он говорит.
– Значит, это ирония, когда Франс говорит: «Нико, ты умный пацан»?
– Может, и так, но он может так говорить, чтобы посмеяться над тобой, – честно признал Сандос. – Ирония будет, если ты сам в шутку скажешь: «Я умный парень», потому что считаешь себя глупым и многие другие люди так считают. Но ты не глуп, Нико. Ты учишься медленно, но усваиваешь знания основательно. Если ты что-то понял, то понял надежно и не забудешь впредь.
Дон Эмилио всегда говорил серьезно, так что Нико мог расслабиться и не искать в его словах скрытую шутку. Он никогда не смеялся над Нико, охотно тратил на него свое время и помогал ему запомнить иностранные слова.
Подобная доброта, с точки зрения Нико, вполне стоила половину салями.
В данный момент Эмилио Сандос в последнюю очередь нуждался в посетителях, но когда он отреагировал на стук в дверь нелюбезным: «Отвали!» – шагов не послышалось, и он понял, что стучавший намерен ждать ровно столько, сколько потребуется. Он со вздохом отворил дверь и без особого удивления обнаружил за ней в кривом коридоре Нико д’Анжели.
–
Эмилио глубоко вздохнул, едва не скривился от острого запаха чеснока, но тем не менее отступил от двери, приглашая Нико войти. И, как было в его обычае, тут же отодвинулся в дальний конец своей крохотной каютки и уселся на постель спиной к переборке. Нико присел на край рабочего кресла, а потом нагнулся вперед, чтобы положить половину батона салями в ногах его койки.
– Дон Эмилио. Я бы хотел сделать вам такой подарок, – произнес он без какого-либо объяснения.
С серьезным выражением на лице, неглубоко дыша, Эмилио произнес:
– Спасибо тебе, Нико, за такую заботу с твоей стороны, однако я больше не ем мяса…
– Я это знаю, дон Эмилио, дон Джанни сказал мне: потому что вам нехорошо оттого, что вы ели младенцев руна. А эта салями была всего лишь свиньей, – напомнил Нико.
Эмилио, невзирая на все обстоятельства, улыбнулся:
– Ты прав, Нико. Это была всего лишь свинья. Спасибо тебе.