Мэри Расселл – Дети Божии (страница 66)

Упорядоченные ряды клавиш клавиатуры сразу понравились ему, и когда София впервые показала ему, кaк ею пользоваться, Исаак пришел в восторг от того, как, следуя движениям его пальцев, по экрану шествуют буквы и символы, следуя совершенному и бесконечному прямоугольному порядку. Руна любезно и тактично жаловались, когда Исаак начинал размахивать руками и верещать в полном блаженстве от этого парада литер; она обнаружила, что, если, сидя с ним рядом, выхватит у него планшет в самом начале фиерно, сын быстро успокаивается. За считаные дни он научился управлять своим беспокойным поведением, так как оно грозило тем, что у него отнимут его сокровище.

Каждую ночь София вносила какой-то крошечный элемент в виртуальный мир своего сына: звук, дававший имя букве при своем появлении; затем целые слова, написанные или произнесенные, но сопровождавшие картинку. Так Исаак, к ее изумлению, даже научился читать. Хотя, по ее мнению, его грамотность скорее основывалась на принципе китайских идеограмм, чем на фонетическом механизме, однако в его случае этот принцип работал. София показала ему файл, в котором хранились превосходные и точные рисунки Марка Робишо, зарисовывавшего растения и животных Ракхата, и она подставила к ним соответствующие слова руанжи. Она проплакала весь тот день, когда Исаак явился к ней с сорванным с дерева листом, в точности соответствующим изображению на экране, но не стала обнимать или целовать сына. Любовь к Исааку могла проявляться только на его условиях. Самостоятельно или наблюдая сбоку за Софией и Хэ’эналой, он научился входить в библиотеку «Магеллана» и находить в ней собственные закладки. Он нашел место, в котором хранилась музыка, и уходил вместе с компьютером в тихий уголок и углублялся в слух. Отрешенное выражение, появлявшееся на его лице в такие мгновения, не могло не напомнить Софии лицо собственной матери, забывавшейся за ноктюрном на фортепиано. Слушая музыку, Исаак казался не просто нормальным, но необыкновенным, возвышенным.

Своим ползучим, постепенным методом она сумела понять, что то, что София ценила в себе и чем восхищалась в своем муже, отце Исаака, – интеллект и любовь к музыке – перешли по наследству к их сыну. Исаак, как она поняла, очень умен или был бы умен, если…

Нет, решила она, он умен, но по-своему, и обладает действительно инопланетным интеллектом.

– Он просто ангел, – восхищалась София, когда Хэ’энале было всего семь лет.

Они сидели рядышком на берегу реки, глядя на Исаака, высокого и стройного мальчика, стоявшего на берегу реки, забыв обо всем, кроме воды. Или, может быть, камня, омываемого водой. Или, быть может, просто погрузившегося в себя. – Ангел, чистый, прекрасный и бесконечно далекий.

– Сипаж, Фиа, – спросила тогда Хэ’энала. – Что такое ангел?

София пришла в себя.

– Вестник. Вестник, посланный Богом.

– А какую весть несет Исаак?

– Он не в состоянии сказать нам, – сказала София и отвернулась, пряча лицо с сухими глазами.

Наконец пришло время уходить из Труча Сай старшим девушкам. София попросила, чтобы самым смышленым из них позволили остаться в лесу и стать учителями в других деревнях, подобных Труча Сай – наполнявшихся молодыми руна по мере того, как линия фронта расширялась и отцы отступали в лес, чтобы воспитывать детей подальше от фиерно войны. Ответ почти всегда был отрицательным. Нет, учить могут и мальчики. А женщины обязаны умирать за детей.

София понимала это и не плакала, когда девушек считали готовыми для того, чтобы вступить в армию, и они оставляли лес для того, чтобы их пожрала революция, но не джанада. Неплохо, по ее мнению, было уже то, что если руна она любила в целом, как народ, то мало о ком скорбела как о личности.

Ошибка ее, если это была ошибка, заключалась в том, что Хэ’эналу она любила.

Хэ’энала, дочь собственного отца – быстрая, сдержанная и полная энергии, реагировала с интеллектуальным интересом на все, что София Мендес могла предложить этому ребенку, более интересовавшемуся ответом на вопрос «Почему я должна быть хорошей?» чем «Почему фиерно вызывает грозу?».

Память Хэ’эналы вмещала науки и песни, факты и вымыслы; уже в девять лет она могла непринужденно переходить от теории Большого взрыва к «Да будет Свет».

«Я делаю из нее еврейку», – однажды встревожилась София. Но потом спросила себя: а почему нет? Хэ’энале нравились те рассказы, которыми София удовлетворяла жажду ребенка, требовавшего авторитетных ответов. Посему София активно пользовалась древними притчами, чтобы научить вечной морали, внося небольшие коррективы с учетом внешних условий. Любимой была притча о райском саде, слишком уж напоминавшем тот лес, в котором они живут. Следуя за Исааком в его уединенных странствиях между деревьями, нетрудно было поверить, что они находятся в полном одиночестве, если не считать Бога и своего спутника.

Однако Хэ’энала была самостоятельной личностью и имела собственное мнение, так что однажды она остановилась на месте и сказала:

– Сипаж, Фиа, Бог солгал.

Удивленная София также остановилась и повернулась к ней, нервно проводив взглядом Исаака, продолжавшего свой путь, деля свое внимание между ним и остановившейся Хэ’эналой.

– Жена и муж не умерли и познали добро и зло, – произнесла Хэ’энала по-английски и посмотрела на Софию, запрокинув голову, сделавшись точной копией отца, собравшегося произнести нечто важное. – Бог солгал. А длинный змей сказал правду.

– Я никогда не думала об этом, – сказала София, недолго подумав. – Нет, они все-таки умерли, только не в тот день. Итак, Бог и длинный змей сказали каждый часть истины, полагаю. У них были для этого разные причины.

После того как они продолжили путь, из этого тезиса возникла долгая и восхитительная дискуссия о полной честности, частичной правде, такте и преднамеренном обмане ради собственной выгоды.

София потом перескажет эту дискуссию Супаари в ходе их ежедневного радиообщения, делясь рассказами об уме и проницательности, творческих способностях, шалости и внутренней чистоте его дочери. Его реакция много говорила Софии. Если он какое-то время находился в тылу руна, то размягчался духом, смеялся и задавал вопросы. Но если был в городе среди жана’ата, пропахший запахом руна, одетый как рунаo, безмолвно принимающий унижения и мелочные обиды, занимающийся разведкой укреплений или количества гарнизона, то рассказы о похищенном у его девочки великолепии только разжигали его гнев.

– А они хотели ее смерти, – с холодной яростью говорил он, и София понимала и разделяла его чувства. – Они намеревались убить такое дитя!

И тем не менее он редко посещал Хэ’эналу. София понимала и это. Супаари не хотел расслабляться. Он должен обратить все свои чистые и ничем не осложненные чувства к войне. И поэтому было важно, чтобы его ежедневной спутницей была не лишенная будущего смышленая девочка, но рунаo, прославленная своей свирепой, ничем не уступающей его собственной преданностью делу построения нового мира, – Джалао ВаКашан.

Вполне вероятно, что они являлись любовниками. София знала, что такое возможно и считается допустимым среди ВаРакхати обоих видов. Джалао не брала себе мужа.

– Мой народ – мои дети, – говорила она. София понимала и то, что Джалао могла дать Супаари: заслуженное уважение и одобрение. Признание того, что этот джанада достоин быть одним из Народа. София говорила себе, что Супаари делит с Джалао опасности, мечты и труды. Почему же они не имеют права разделить и передышку? Она не могла отказать им в таком небольшом утешении.

Другая женщина могла бы ревновать, но только не София Мендес. В конце концов она сумела пережить многое только потому, что отключила эмоции – свои и чужие! Ведь любовь – это долг, а в долги лучше не влезать.

Город Гайжур

2082 год по земному летоисчислению

– Когда Исаак впервые проявил интерес к генетике? – спросит Софию Дэниэл Железный Конь перед концом ее жизни.

К этому времени она почти совершенно ослепнет: единственный, другого нет, глаз затуманит катаракта; и согнется почти пополам: без кальция, в котором нуждались ее кости. Старая ведьма, подумает она о себе. Руина. Но вслух скажет:

– Это случилось, когда все мы еще жили в Труча Сай – Исаак, Хэ’энала и я. Исааку, кажется, было двадцать, а может, и двадцать пять по вашему счету – здесь годы длиннее. И было это как раз перед его уходом. – На какое-то время она погрузилась в воспоминания. – Как мне кажется, он становился все более и более не приспособленным к жизни среди руна. К постоянным разговорам. Ну, к этому привыкаешь. Научаешься отключать от своего внимания. Но Исаак не был способен на это, и шум, по сути дела, причинял ему боль. Когда он был младше, то затыкал пальцами уши и начинал стонать, чтобы за собственным стоном не слышать бесконечных разговоров, однако, повзрослев, просто перестал переносить их. Он проводил все больше и больше времени в одиночестве и однажды исчез.

– И Хэ’энала последовала за ним?

– Да.

Священники с таким терпением относились к ней, когда она умолкала. Иногда София просто забывала, что ее о чем-то спрашивают, и погружалась в собственные думы, но на сей раз было не так. Тема до сих пор оставалась болезненной, и она сочла необходимым начать ее издалека.