Мэри Расселл – Дети Божии (страница 68)
Ночь за ночью он пробуждался от граничившей с тошнотой дурноты. Крики стали новостью. «Или же изменились сами кошмары? – спрашивал он себя и отвечал себе же: – Какая разница? Орать лучше, чем блевать».
Джон, наверное, был прав – когда-нибудь ему придется возвратиться в реальность, решил он. Однако реальность в последнее время особой привлекательностью не обладала, и Эмилио был вполне готов обменять весть, которую несли ему новые сны, на даруемый квеллом искусственный покой.
Химический дзен, решил он, заползая обратно под одеяла, погружаясь в дарованное наркотиком спокойствие. Копы, наверное, раздают этот хлам на перекрестках, словно конфеты.
И прежде чем заснуть, праздным образом поинтересовался: Боже, какое же сновидение может заставить меня закричать? Но, подобно Пию IX после похищения маленького Мортары[57]
В отличие от всех остальных.
Отставив Сандоса, Джон Кандотти отправился прямо в собственную каюту и тут же набрал коды интеркома, вызывавшие всех, кроме Эмилио.
– Кают-компания. Через пять минут, – произнес он голосом, не оставлявшим малейших сомнений в том, что он собственными руками выволочет всех и каждого из-под одеяла, если они не придут по собственной воле.
Некоторые умеренно протестовали, но никто не стал изображать, будто не проснулся от диких воплей, так что помаленьку в кают-компанию подтянулись все. Джон безмолвно ожидал, скрестив руки на груди, пока не появился Карло, как всегда свежий и прекрасно одетый, сопровождаемый Нико.
– Итак, – произнес Джон в меру напряженным и любезным голосом, по очереди посмотрев на всех собравшихся, – у всех вас есть собственные резоны. Но всем нам будет не по вкусу, если он окончательно свихнется, а к этому и идет все дело!
Шон кивнул, обеими руками растирая преждевременно обвисшие щеки.
– Кандотти прав. Не хрен все время напрягать его биохимию, – обратился он к Карло. – Будет только хуже.
– Вынужден согласиться, – произнес Жосеба, запуская пальцы в лохматую шапку волос и изучая реакцию Железного Коня. После чего, потянувшись и зевнув, добавил: – Какими бы ни были мотивы, заставлявшие держать его на наркотике в начале полета, настало время разобраться с последствиями.
– Полагаю, что он уже справился с собственным негодованием, – проговорил Карло, пожимая плечами с деланым безразличием, поскольку ему самому в последнее время снилось только, как он падает в открывшуюся вдруг под ногами черную и не имеющую дна яму. Кошмары Сандоса трудно было не заметить. – Ваше слово, Железный Конь, – проговорил он, желая, чтобы удар принял на себя Дэнни.
– Дело не только в квелле, – предупредил Джон, яростно глядя на Дэнни. – Дело в том, что жизнь его погублена… снова. Над ним надругались – еще раз, причем люди, которых он мог бы уважать. Отвечать придется за многое.
– Спрячем ножи, – приветливым тоном предложил Франс Вандерхельст, блистая в неярком ночном освещении бледным брюхом, подобно полной луне, – хотя бы для того, чтобы ненароком не угодить в спину Шефу.
Покачав головой, Нико твердо сказал:
– Никаких драк на «
– Я поговорю с ним, ладно, Дэнни? – спросил Шон Фейн. Железный Конь кивнул и вышел из кают-компании, не сказав ни единого слова.
– Для вас химия знаменует собой священный порядок и обладает святой красотой, – сказал Шону Винченцо Джулиани в тот день, когда прикомандировал его к миссии, готовящейся к отправлению на Ракхат. – А люди обыкновенно клали с прибором на подобные предметы… не так ли, отец Фейн?
Не было никакого смысла пытаться опровергнуть подобную посылку.
Шону Фейну было всего девять лет, когда он получил первый, навсегда впечатавшийся в его память урок человеческого безрассудства. Движение, сделавшее его сиротой, зародилось на Филиппинах в 2024 году, в котором он появился на свет, однако к тому времени, когда оно расцвело пышным цветом в 2033-м, Шон уже достаточно повзрослел для того, чтобы оказаться замешанным в его дела. Казалось, что Белфаст наконец-то не впадет хотя бы в это безумие; сконцентрировавший свое полное яда внимание на микроскопических различиях между собственными гражданами протестантского и католического вероисповеданий, город как бы не замечал редких евреев, иногда там и сям пробиравшихся по кирпичным лабиринтам. Бытовали великие ожидания Второго Пришествия Христа, коим должно было закончиться второе тысячелетие после Его Распятия. И когда оказалось, что Иисус не собирается следовать намеченному миллениаристами расписанию, пошел слушок, что виноваты в этом евреи, не верующие в него.
– Не беспокойся, – сказал ему отец в ночь перед взрывом его бомбы. – К нам это не имеет никакого отношения.
В Белфасте никого не удивишь утратой, но Маура Фейн приняла свое вдовство с философским спокойствием. Шон однажды спросил ее о том, почему она не приняла иудаизм, выходя замуж.
– Великая притягательная сила Христа заключается в том, Шон, что Бог готов идти вместе с невежественными созданиями, от которых Он не собирается отрекаться, – сказала ему мать. – В этом есть своего рода величественное безумие – великолепный и вечный жест спасения от неумирающего, тупоголового людского безумия! Мне нравится эта божественная черта.
Шон не унаследовал от матери ее духовную бодрость, но тем не менее разделял ее ворчливое одобрение божественного безрассудства. He обращая внимания на личные последствия, он следовал за знаменем Господа Иисуса и принимал, что теперь оно вело его на другую планету, на которой красоту творения портили уже не одна, а две разумные расы.
«Ты наделил нас свободной волей, – думал он, созерцая Распятие, – и смотри, куда она ведет Тебя! Или Тебе физика надоела, а? Или растения слишком предсказуемы? Или в том, что крупная рыба ест мелюзгу, не ощущается подлинной драмы, а? Вообще о чем Ты думал на Земле! Или на Ракхате, если на то пошло…»
Шон родился в мире, допускавшем существование других видов разумных существ. Ему было четырнадцать лет, когда с Ракхата начали приходить отчеты первой миссии; и семнадцать, когда они загадочным образом прекратились. Двадцать два, когда он услышал о скандале и трагедии, связанных с именем Эмилио Сандоса. Он ничему не удивлялся, просто пожимал плечами. Насколько это касалось его, Шона Фейна, люди и род их находятся на попечении Бога, и Всемогущий среди них желанный гость.
Шон Фейн, священник и химик, редко находил причину одобрить результаты сомнительного решения, принятого Богом, наделившим разумом свои создания, обитающие на обеих планетах, однако он не мог не восхититься механизмом, вращающим карусель жизни. «Железо и марганец, вымытые дождями из камня, замешенные вместе с кальцием и магнием в древних молочных морях. Шустрые мелкие молекулы – азота, кислорода, воды, аргона, двуокиси углерода, – пляшущие в атмосфере, вращающиеся, соприкасающиеся, отскакивающие друг от друга… слабая гравитация, собирающая из них тонкую дымку вокруг всей планеты, – писал псалмопевец химии Билл Грин[58], – словно какой-то невидимый пастух, собирающий воедино свое незримое стадо… Цианобактерии – умные малышки, научившиеся разрывать двойные связи в молекуле двуокиси углерода; использующие углерод и некоторые другие океанические куски и осколки для создания пептидов, полипептидов, полисахаридов, освобождающие кислород в качестве отхода».
Тезис Бытия для Шона звучал буквально: «Да будет солнечный свет, чтобы запитать энергией всю систему, и биосфера оживет». Грин называл эту химию Господней, с ее плавающими, плящущими, вступающими в любые связи ионами, ее путаным, пышным подлеском из растительных лигнинов и целлюлозы, бактериальными матами, и порфиринами, и геликоидами протеинов, скручивающимися и раскручивающимися.
«Ступите сами в море материи, – советовал французский иезуит Тейяр де Шарден, – окунитесь в его огненные воды, ибо в нем источник вашей жизни».
Шон Фейн мог представить себе подобное великолепие, такой образ Божественного Разума он мог почитать всем умом и сердцем.
– Люди, о которых вы скорбите более прочих, всего лишь дурни, надеющиеся на справедливость и разум, причем не только в грядущем мире, – сказал ему отец-генерал. – Однако Бог встроил в нас способность ценить милосердие и правый суд, и природа человеческая хочет обрести их здесь и сейчас. Быть может, это глупо с нашей стороны, но тем не менее мы надеемся. Этот полет кое-чему вас научит, Шон. Сочувствию к дуракам? Или, быть может, даже уважению? Выучите этот урок, Шон, и объясните другим.
– Эта Ингви, она главная богиня, так? – спросил Шон у Сандоса, пока остальные убирали в кают-компании после мирного завтрака.
Зажужжав сервомоторами ортеза, Эмилио поставил свою кофейную чашку на стол. Один из электроупругих активаторов отказал после катастрофы, однако Сандос научился обходиться без него.
– Не думаю. Мне скорее казалось, что она представляет собой персонификацию предвидения или пророчества, смотря по контексту. Супаари верующим не был, однако частенько поминал ее. – Интересно было следить за тем, как овладевал им наркотик. Он ощущал себя подобием творения ИИ, способным по запросу делиться информацией, а иногда даже решать задачи. Однако, с другой стороны, как будто бы утратил способность узнавать что-то новое, то есть желание учиться, рассудил он.