Мэри Расселл – Дети Божии (страница 40)
Сделав паузу, он окинул взглядом собственных собеседников, неуютно пошевелившихся в креслах.
– Интересно, что вы чувствуете при виде этой парочки: Эмилио и Джины? – спросил отец-генерал, подняв брови с кротким любопытством.
Произнося эти слова, Джулиани смотрел на Дэниэла Железного Коня, однако отреагировал Шон Фейн, запрокинувший голову назад и со школярской искренностью зажмуривший глаза.
– Настойчивое соблюдение целибата требует твердого понимания его ценности для того, чтобы сделать нас постоянно готовыми к служению Богу, – громко и монотонно произнес он, – как и желание соблюдать древнюю и почтенную традицию и искреннюю надежду почерпнуть из источника Божественного милосердия, позволяющего нам возлюбить присутствие Бога во всех прочих без исключения. Иначе целибат становится бессмысленным самоограничением. – Разразившись этим утверждением, Шон огляделся по сторонам с воистину театральной меланхолией. – Собственно говоря, в прежние дни бессмысленное самоограничение составляло половину общей радости католицизма, – напомнил он, – и я, например, сожалею о том, что ощущение это прошло.
Джулиани вздохнул. Настало время, решил он, разоблачить этого химика.
– Мне известно, отцы, причем из надежного источника, что отец Фейн способен воспринять водородную связь как сущность… цитирую: как распахнутые руки Христа Распятого, объемлющие всю жизнь своей широтой… Провинциал Шон уверял меня в том, что, когда вы познаете меру обитающей в его душе поэзии, вам будет проще понять и количество обретающегося там же дерьма.
Отметив с присущим эстету удовольствием, как голубые глаза Шона подчеркивают румянец, хлынувший на его щеки, не теряя мгновения, Джулиани обратился к предстоявшему делу:
– Вы не избегаете общества Эмилио Сандоса и не завидуете этому его счастью. Тем не менее оно должно ставить перед вами вопросы и делает это. Кто из нас двоих поступил правильно? Отверг ли он свою душу? Или я попусту потратил свою жизнь? Что, если я ошибаюсь полностью и во всем?
Проблему в самых жестких терминах поставил Жосеба Уризарбаррена.
– Как, – вопросил эколог, – перед лицом счастья этого человека могу я продолжить одинокую жизнь?
Джон Кандотти потупил глаза, Шон фыркнул и отвернулся, однако взгляд отца-генерала оставался прикованным к лицу отца-настоятеля миссии.
– Ставки колоссальны: жизнь, посмертие, вечность, – произнес Джулиани, глядя в упор на Дэниэла Железного Коня. – И каждый из нас должен ответить на них для себя.
На довольно продолжительное время тишину в комнате не нарушал ни единый звук, родившийся внутри нее или пришедший снаружи. Наконец молчание прервал резкий скрип деревянных ножек по каменному полу. Дэнни поднялся на ноги, жесткий взгляд его небольших черных глаз, утопавших в изрытом оспинами лице, обратился к Винченцо Джулиани.
– Простите, мне нужно подышать свежим воздухом, – произнес он, бросая карандаш, и вышел.
– Простите и меня, отцы! – кротким тоном произнес Джулиани и следом за Железным Конем оставил комнату.
Дэнни ожидал его в саду с маской воплощенной совести на лице, массивное тело чернело в сгущавшейся тьме.
– Позвольте мне, – безмятежным тоном промолвил отец-генерал, когда стало ясно, что Железный Конь не намерен предоставлять ему преимущества, заговорив первым. – Вы находите меня достойным презрения.
– Сойдет для начала.
Джулиани опустился на одну из садовых скамеек и посмотрел вверх, на очертания нескольких самых ярких созвездий, уже проступавших на небе.
– Игнаций однажды сказал, что величайшее утешение находил, созерцая ночное небо и его звезды. С времен Галилея космос являлся уделом телескопов и молитвы… Конечно, Лойоле и Галилею не приходилось иметь дело со световым загрязнением неаполитанского неба. Но на Ракхате небо должно выглядеть самым потрясающим образом. Возможно, жана’ата правы, запрещая искусственное ночное освещение.
Он посмотрел на Дэнни.
– Вы хотите спросить меня о том, как перед лицом счастья этого человека может продвигаться вперед подготовка миссии тем же образом, которым она была задумана первоначально?
– Это бесчестно, – решительно отрезал Дэнни. – Это самоуправство. Это жестоко.
– Святой Отец…
– Прекратите прятаться под его юбку, – фыркнул Дэнни.
– Вы порядочный человек, – заметил Джулиани. – Но можно найти и выход из положения, патер Железный Конь…
– И уступить Общество вашей родне?
– Aх да. Моей родне, – произнес отец-генерал, почти улыбаясь. Вечер выдался странным образом тихим. В детстве своем Винс Джулиани любил слушать болотных квакш, в летних сумерках наполнявших каждую низину своей бессловесной песней. Здесь, в Италии, ему приходилось ограничиваться только дискантом сверчков, и потому вечер казался беднее. – Вы молоды, отец Железный Конь, и потому вам присущи пороки молодости. Уверенность. Близорукость. Презрение к прагматизму. – Он откинулся назад, соединенные ладони бестрепетно лежали на его коленях. – Хотелось бы мне прожить достаточно долго для того, чтобы увидеть, каким вы в конечном счете станете.
– Это нетрудно устроить. Не хотите ли обменяться положением? Проведите год в полете на Ракхат. Когда вы вернетесь, мне будет уже восемьдесят лет.
– Уверяю вас, такое предложение выглядит достаточно привлекательно. К сожалению, оно нереально. Все мы одиноки перед Богом и не можем обменяться жизнями. Неужели мне следует вывесить на Джезу Нуово[34] одно из этих вечных итальянских объявлений:
– Готов поклясться Христом в том, что ваша работа, старче, трудней, чем выглядит со стороны, – прошипел Дэниэл Железный Конь, собираясь развернуться на месте и уйти. – В противном случае у вас не может быть оправдания.
– Да, вы правы. Она
Он поднялся и начал ходить.
– Боюсь, что я сделал глупость, позволив себе жить так, как жил я все эти годы, и верить так, как я верил. Я боюсь, что все сделал неправильно. И знаете почему? Потому что Эмилио Сандос не атеист. Дэнни, среди нас находится наш же, собственно, человек, к жизни которого Бог прикоснулся так, как никогда не прикасался к моей жизни, и при этом верующий в то, что душа его опустошена духовным насилием, в то, что жертва его осмеяна, преданность отвергнута, любовь осквернена.
Остановившись перед своим младшим собеседником, он очень тихо проговорил:
– Когда-то я завидовал ему, Дэнни. Эмилио Сандос был образцом того священника, каким я хотел стать, и вдруг – это! Я пытался представить, что чувствовал бы, оказавшись на месте Сандоса, если бы на мою долю выпало то, что пришлось испытать ему.
Поглядев куда-то во тьму, он проговорил:
– Дэнни, я не знаю, как жить, зная его историю – a ведь мне пришлось всего лишь выслушать ее!
И он заходил снова, ходьбой этой выдавая внутренний спор, погасивший почти на год молитву, веру и душевный мир.
– Во тьме души моей я даже подумал: неужели Богу приятно видеть наше отчаяние – подобно тому, как вуайерист наслаждается созерцанием эротических сцен? Это могло бы многое объяснить в истории человечества! Моя вера в смысл жизни Иисуса, понимание христианского учения были потрясены в самой своей основе, в Христе, – проговорил он, выдавая голосом слезы, уже блестевшие в лунном свете на его щеках. – Дэнни, чтобы сохранить свою веру в благое и любящее божество, в Бога, не являющегося капризным и злобным деспотом, я должен верить в то, что все это служит какой-то высшей цели. А еще я обязан верить в то, что самая большая услуга, которую я в состоянии оказать Эмилио Сандосу, заключается в том, чтобы позволить ему лично определить, в чем именно заключалась эта цель.
Джулиани остановился и в переменчивых ночных тенях попытался усмотреть понимание в лице собеседника и понял, что слова его были услышаны и, более того, впечатались в память.
– Аргументы на лестничной клетке, – проговорил Дэнни, отступая. – Дерьмовое самооправдание. Вы приняли решение и просто пытаетесь оправдать то, чему нет оправдания.
– И вы отпустите меня без епитимьи? – удивился Джулиани со скорбью в голосе, позабавившей их обоих.
– Живите, отче, – ответил Дэнни. – Живите и радуйтесь делам рук своих.
– Даже Иуда сыграл какую-то положительную роль в нашем спасении, – проговорил Джулиани, обращаясь едва ли не к себе самому, но закончил с властной интонацией, которую обязан был проявить:
– Согласно моему решению, отец Железный Конь, Общество Иисуса еще раз послужит папскому престолу, как и было задумано его основателем и Господом нашим. Мучительный разрыв завершится. Мы снова признаем власть Папы посылать нас на исполнение любого дела, которое он сочтет необходимым для спасения душ. Снова «все наши силы будут устремлены к обретению добродетели, которую мы называем повиновением, в первую очередь Папе, а потом главе ордена…»
– «Во всем, кроме греха!» – дополнил Дэнни.
– Да. Именно: во всем, кроме греха, – согласился Винченцо Джулиани. – И поэтому я не могу и не буду принуждать вас делать то, что вы находите неприемлемым, Дэнни. Ваша душа принадлежит вам – однако в опасном положении находятся и другие души! Поступайте, следуя указаниям вашей совести, – крикнул он в спину удалявшемуся во тьму Дэнни. – Но помните, что стоит на кону!