Мэри Расселл – Дети Божии (страница 42)
Но когда сравнения ради Дэнни открыл одну из немногих заархивированных фотографий Софии, ему оставалось только признать научную точность зарисовок Робишо. Ум, красота и внутренняя сила – все совпадало. Необычайная женщина…
– O боже, – повторил Дэниэл Железный Конь, не отрывая глаз от экрана.
– Не вернусь, – повторил Сандос, содрогаясь всем телом. – Даже ради нее.
Глава 16
Труча Сай
2047 год по земному летоисчислению
– Супаари, вы понимаете, чего просите? – проговорила София. – Я не могу обещать, что кто-нибудь отведет вас домой…
– Домой, – повторил Исаак.
– Я не хочу возвращаться домой! Мне незачем возвращаться! Но здесь я ничто. Даже меньше, чем ничто…
– Чем ничто, – повторил Исаак.
– Тогда подумай о Хэ’энале! – настоятельным тоном сказала София. Девчушке, о которой шла речь, исполнился всего один сезон, и она спала на ее руках… клубок меха и скрытой энергии.
– Какого рода будущее ждет ее среди моего народа?
– Реди моего народа, – повторил Исаак.
София посмотрела на сына, редкая ошибка в произношении привлекла ее внимание. Было время, когда звук голоса своего ребенка наполнял ее радостью и облегчением; теперь она знала, что это всего лишь эхолалия – навязчивое, бесстрастное повторение, бессмысленное и невероятно раздражительное.
– Да, думаю я о Хэ’энале, – воскликнул Супаари. – Я только о ней и думаю!
– Думаю.
Супаари резко поднялся с мягкой листвы и отошел только для того, чтобы вновь повернуться к Софии, ометая землю тяжелым хвостом. Он совсем не замечал за собой этот жест, однако за прошедшие месяцы она видела его достаточно и знала, что таким образом изображается охрана своей территории. Он показывал, что будет защищать свою точку зрения.
– Никто не женится на дочери ВаХаптаа, София, а если мы останемся среди руна, Хэ’энала все равно что мертва. Я все равно что мертв… хуже чем мертв! Все мы четверо застряли здесь среди чужого нам народа…
Супаари вдохнул, проверяя запах.
– Нам народа, – повторил Исаак.
София напряженно следила за тем, как принюхивался Супаари. Они внимательно прислушивались к звукам, с которыми их покровители-руна пробуждались после полуденной сиесты, однако ничего не было, кроме нормального шума биомассы и сытости, окутывавшего укромную хатку, в которой София каждый месяц укрывалась на несколько дней, когда запах ее тела становился отвратительным для руна.
Иногда они с Супаари приходили сюда просто для того, чтобы поговорить; однако даже в уединении они использовали для общения английский язык – так, как родители Софии разговаривали между собой на идише в Стамбуле, когда она была ребенком.
Однако сегодня за ними последовал и Исаак, явив таким образом желание побыть с другими – готовность идти следом за матерью и ее другом, не глядя на них, но с той же скоростью, в том же направлении, останавливаясь, когда останавливались они, сидя на месте, пока они оставались неподвижными. Казалось, что он не воспринимает их существование, однако София постепенно убеждалась в том, что Исаак впитывает в себя много больше, чем отдает наружу, и это иногда приводило ее в бешенство. Казалось, что он отказывается говорить просто для того, чтобы позлить ее, потому что ей уж так это надо…
– Сандос говорил мне, что у вас на Земле есть глупое мясо, – произнес Супаари, нарушая течение ее мыслей. – Мясо не людей…
– Не людей.
– Супаари, это место богато мясом! Ты можешь есть
– Кранил.
– И как я буду их, по-твоему, ловить? – возмутился Супаари.
– Видишь? – оскалился Супаари в гневе и муке. – Мы сотворены для того, чтобы ловить такую медленную дичь, как это дитя! Если руна перестанут приходить к нам для того, чтобы мы убивали их, города умрут от голода меньше чем за сезон. Поэтому мы и разводим их. Они нужны нам…
– Супаари, отпусти Исаака.
Привычный мальчику полный покой превратился в абсолютную неподвижность, однако он не вскрикнул и не заплакал от страха. Супаари мгновенно выпустил ребенка, уши его поникли в знак извинения. Исаак никак не отреагировал на произошедшее, но София облегченно вздохнула и посмотрела вверх – на высящегося над ней жана’ата.
– Иди сюда и садись, – ровным тоном произнесла она и, когда Супаари опустился на землю возле нее, сказала: – Существуют различные способы охоты! Руна могут сделать для тебя ловчие ямы. Или ловушки.
– Ловушки, – проговорил Исаак с такой же механической интонацией, как и прежде.
– Отвези меня обратно на свою С’емлю, и дочь мою тоже, и там я смогу есть, не зная стыда, – настаивал Супаари. Став на колени, он посмотрел на малышку, лежавшую у нее на коленях, и снова посмотрел на нее: – София, я никогда не смогу вернуться к своему народу. Я никогда не сумею сделаться таким, каким был прежде. Но я думаю, что мне не удастся остаться у руна, – произнес он с тихим отчаянием. – Они хорошие. Они достойные люди, но…
– Но.
Оба они на сей раз обратили внимание на сказанное Исааком слово, и оно повисло в воздухе со всем тем, на что намекало, но оставило непроизнесенным.
София протянула руку и провела тыльной стороной ладони по волчьей щеке.
– Я знаю это, Супаари. И понимаю тебя.
– Тебя.
– Думаю, что я смог бы жить среди твоего народа. Возле Хэ’эн. Тебя. Твоего Джими. Джоржа. Вы были моими друзьями. И я верю, что… – Он вновь умолк, набираясь отваги, запрокидывая голову назад, чтобы посмотреть на нее с высоты всей своей гордости. – Я хочу также найти Сандоса и подставить ему мою шею. – Она попыталась что-то сказать, но он решительно продолжил, прежде чем Исаак успел повторить последнее слово: – Если он не убьет меня, тогда я и Хэ’энала будем жить с тобой и учить твои песни.
– Учить твои песни, – сказал Исаак, посмотрев при этом на взрослых. Мгновенное проявление непосредственного внимания оказалось столь коротким, что его никто не заметил.
– Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить[35], – бормотала София на жалком идише. «Мама моя, – подумала она, – я знаю, что у него есть хвост, но, похоже, он намеревается обратиться».
И как могла она ответить отказом? Она ждала все эти шесть бесконечных, бесплодных месяцев, рассчитывая на тот сомнительный шанс, что ее радиомаяк привлечет внимание неведомых ей людей. Рядом с ней, так близко, что она могла ощущать излучаемое его телом тепло, находился мужчина, прекрасно знакомый ей и небезразличный, которого она начинала понимать. Менее чуждый ей, чем собственный сын, более подобный ей, чем могла она подумать еще несколько лет назад, и так же пристыженный тем, что его благодарность руна недостаточна для того, чтобы превзойти буравящую мозг потребность продумать до конца хотя бы одну мысль так, чтобы ее не прервала бесконечная болтовня, сделать хотя бы один жест, оставшийся без внимания и комментариев окружающих, прогуляться по окрестностям без того, чтобы вызвать среди руна тихое, но продолжительное смятение, возникавшее всякий раз после любого временного расставания с группой.
– Ладно, – сказала она наконец. – Если ты действительно думаешь, что так будет лучше для Хэ’эналы. Если ты хочешь этого…
– Хочешь этого.
– Да. Я хочу этого.
– Хочу этого.
Углубившись каждый в собственные думы, они еще немного посидели.
– Пора возвращаться в деревню, – проговорила София спустя какое-то время.
– Скоро красный свет. Супаари поет.
София едва не пропустила мимо ушей эти слова, настолько безразличной она стала к бесцветному голосу своего сына.
Ей пришлось повторить про себя эти звуки, чтобы окончательно убедиться в том, что она слышала их. «Бог мой, – подумала она. – Исаак сказал: «Супаари поет».
Она не заключила ребенка в объятия, не вскрикнула, не разрыдалась, даже не шевельнулась, только посмотрела на Супаари, застывшего в таком же, как и она, изумлении.
Она слишком часто видела, как Исаак утекал прочь – делался Отрицанием реальности, не присутствовавшим в ней, когда к нему прикасались.
– Да, Исаак, – сумела сказать София совсем нормальным тоном, как будто обращалась к самому обыкновенному ребенку, желающему получить подтверждение матери на свои слова. – Супаари поет на втором закате. Для Хэ’эналы.
– Супаари поет на втором закате.
Они ждали, затаив дыхание.
– Для Исаака.
Супаари заморгал с открытым ртом настолько по-человечески, что София едва не рассмеялась. Держа на руках его дочь, София подняла подбородок.
– Для Исаака, Супаари.
Тот встал и подошел поближе к мальчику, внимательно наблюдая за гладкой кожей, ожидая увидеть мелкий, едва заметный трепет мышц, предшествующий бегству. Какой-то инстинкт, прежде никогда не испытывавшийся им в подобной манере, подсказал ему, что не следует становиться лицом к ребенку, поэтому Супаари опустился на колени рядом с Исааком и запел ему негромко и незримо.
Как только первые ноты вечерней песни присоединились к лесному ночному хору: гудению, жужжанию, скрежету и мелодичному посвисту, – София затаила дыхание. И вдруг к мелодичному и плавному басу Супаари присоединилось детское сопрано, безупречное по высоте, безукоризненно и в чудесной гармонии выговаривавшее слова.