Мэри Расселл – Дети Божии (страница 33)

– Селестина скоро вернется домой, – сказала Джина. – Она расстроится, если не застанет вас. Вы никуда не торопитесь? Мы могли бы выпить кофе.

– Много ли вы знаете обо мне? – напрямик спросил он, повернувшись к ней.

Удивленная вопросом, Джина напряглась. «Я знаю, что ты относишься к моей дочери как к маленькой герцогине, – подумала она. – Знаю, что могу рассмешить тебя. Знаю, что ты…»

Прямота его взгляда не допускала фантазий.

– Я знаю, что вы оплакиваете близких друзей и любимого ребенка. Я знаю, что вы считаете себя ответственным за множество смертей. Я знаю, что вас насиловали…

Он не отвернулся.

– Я не хочу никакого непонимания. Если я непонятно выражаюсь по-итальянски, вы должны сказать мне, так?

Она кивнула.

– Вы предложили мне… дружбу. Синьора Джулиани. Я не настолько наивен. Я понимаю чувства людей. И я хочу, чтобы вы поняли, что…

Она ощутила досаду, стыд от своей простительной разве что школьнице открытости… и принялась молиться о том, чтобы случилось нечто катастрофически ужасное… скажем, чтобы весь Апеннинский полуостров провалился на дно Средиземного моря.

– Объяснения не нужны, дон Эмилио. Мне ужасно жаль, что я смутила вас…

– Нет! Что вы. Позвольте… Синьора Джулиани, я хотел бы, чтобы мы с вами были уже знакомы… или, может быть, встретились еще через много лет. Но я говорю непонятно, – проговорил он, посмотрев на небо, укоряя себя за медлительность. – В христианстве существует такой образ мышления, так? Что душа существует отдельно от физического тела и выше его… что жизнь ума происходит отдельно от жизни плоти. Мне пришлось потратить много времени для того, чтобы понять эту идею. Тело, ум, душа – все они теперь представляют для меня единое целое.

Эмилио повернул голову, позволяя ветру отвести прядь волос от его глаз, устремленных к горизонту, где блеск вод Средиземного моря встречался с небесной синевой в ослепительном лезвии света.

– Теперь я думаю, что избрал целибат в качестве пути к Богу, видя в нем дисциплину, в которой тело, ум и душа образуют единое целое.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Когда… Вы должны понимать, что меня насиловали далеко не один раз, да?

Посмотрев на Джину, Эмилио снова уставился вдаль.

– Их было всего семнадцать, и вся история растянулась не на один месяц. В то время, да и потом, я пытался отделить то, что происходило со мной физически, от того, что… происходило во мне. Я пытался заставить себя думать: это происходит только с моим телом. Это не может затронуть меня, какой я есть. Но я не мог, не имел сил думать подобным образом. Простите меня, синьора. Я не имею права просить вас выслушивать мои откровения.

Он умолк, почти ощущая себя побежденным.

– Я слушаю, – сказала она.

«Трус», – гневно подумал он и заставил себя заговорить:

– Синьора, я не хочу, чтобы между нами возникло какое-то непонимание. Вне зависимости от официальных подробностей я не являюсь священником. Мои обеты аннулированы. Если бы мы встретились в другое время, я пожелал бы для нас чего-то большего, чем дружба. Но то, что я некогда отдал по собственной воле Богу, теперь навязывается… дурнотой. Страхом. Гневом. – Поглядев в ее глаза, он понял, что должен открыть ей всю истину о себе в той мере, насколько способен это сделать.

– Кстати, – проговорил он. – Я не восстановил свою целостность. Примете ли вы от меня нечто меньшее, чем ваша дружба?

Он просил ее понять: тело его исцелилось, но душа все еще кровоточит. А для него они – единое целое.

Ветер, не знавший мгновения покоя в такой близи от берега, звенел в ее ушах и приносил от воды запах водорослей и рыбы. Следуя за направлением его взгляда, она посмотрела на залив, на воду, щедро усыпанную золотыми цехинами солнечных блесток.

– Дон Эмилио, вы предлагаете мне честность, – проговорила Джина, посерьезнев. – А честность, на мой взгляд, стоит дружбы.

Оба на какое-то время замолчали, только чаячьи крики звучали над головой. Вдали, в конце подъездной дороги, охранник кашлянул, бросил сигарету на землю и раздавил каблуком. Она ждала продолжения, однако было ясно, что Сандос сделал все, что мог.

– Ладно, – сказала она наконец, вспомнив про Селестину и морскую свинку, – но отказать вам в кофе я ни в коем случае не могу.

Задавленный глухой смешок выдал ту меру напряжения, в котором пребывал Сандос, одетые в ортезы руки его взлетели к голове, чтобы по привычке запустить пальцы в шевелюру, но тут же вернулись к бокам.

– Я бы предпочел пиво, – рискнул он с безыскусной отвагой, – но сейчас еще десять утра.

– Путешествия просвещают, – заметила она в том же стиле. – Вы когда-нибудь пробовали завтракать по-хорватски?

Он покачал головой.

– Это рюмка сливовицы, – пояснила она, – а потом чашка эспрессо.

– Подойдет, – ответил он, собравшись с духом, – самым наилучшим образом.

После чего умолк.

Она замерла, прежде чем шевельнуться, шагнуть к дому. Впоследствии она думала: «Если бы я отвернулась, то пропустила бы то мгновение, когда он влюбился».

Он вспоминал бы этот момент по-другому. Он ощутил тогда не столько рождение любви, сколько прекращение боли. Физическое и неожиданное, как то мгновение, когда ладони его наконец перестали болеть после жуткого приступа фантомной невралгии – когда боль просто исчезла столь же неожиданно и необъяснимо, как и пришла. Всю свою жизнь он постигал тайну молчания. Не давалось ему одно: способность рассказывать о том, что творится в нем самом, за исключением редких случаев общения с Энн. И теперь он обнаружил: с Джиной.

– Мне не хватало вас, – проговорил он, осознав это в тот самый миг, когда произносил эти слова.

– Это хорошо, – проговорила Джина, удерживая глазами его взгляд и понимая при этом больше, чем понимал он сам.

Делая первый шаг к кухне, она спросила через плечо:

– А как поживает Элизабет?

– Отлично! Хорошая девочка. Ее общество действительно радует меня, – признал Эмилио, сделав несколько шагов трусцой, чтобы поравняться с ней. – Джон Кандотти сделал свинке изумительную клетку, с тремя отделениями и тоннелем. Свиной выпас, так мы назвали ее.

Чтобы открыть дверь перед Джиной, он просто протянул руку вперед, сомкнув пальцы на рукоятке, не думая о том, какое совершает движение.

– Хорошо бы, чтобы вы с Селестиной как-нибудь заглянули ко мне на ленч? Я научился готовить, – похвастался Эмилио, придерживая для нее дверь. – По-настоящему готовить. А не разогревать полуфабрикаты.

Джина помедлила, прежде чем переступить через порог.

– С удовольствием, но, увы, Селестина, кроме макарон с сыром, почти ничего не ест!

– Какая удача, – воскликнул он с солнечной улыбкой, согревшей обоих. – Абсолютно случайно, синьора, я специализируюсь как раз на макаронах с сыром.

Дни постепенно удлинялись, и были новые обеды, непродолжительные визиты, короткие звонки, компьютерные сообщения, посланные три и четыре раза в день. Эмилио находился в доме, когда с почтой пришло извещение о том, что развод оформлен официально, и Джина все-таки поплакала. Она уже довольно давно узнала, что Эмилио не может есть мясо; наконец он смог объяснить ей причину, и она снова поплакала, на сей раз о нем. Он восхитился рисунками Селестины, и малышка немедленно приступила к массовому производству картин, и скоро пустые стены его жилища оказались украшены яркими изображениями неведомых миру объектов, выполненных самыми яркими цветными карандашами.

Обрадованная произведенным эффектом, Джина однажды поставила на его окна ярко-красные герани, и это событие сделалось для него неожиданным поворотным пунктом. Эмилио успел забыть, как радовали его дни дежурства по уходу за растениями и трубой Волвертона на борту «Стеллы Марис», и теперь начал вспоминать и хорошие времена и даже обретать долю внутреннего равновесия.

Взяв с собой Селестину, они уходили на прогулку – потеть под славным светом mezzogiomo[27] между фиалковым морем на западе и искрящимися, облитыми солнцем скалами на востоке, к резкому запаху пыли и асфальта, сладостному благоуханию цветов. Прогуливаясь, они спорили из-за всяких пустяков и радовались возражениям, а потом возвращались домой, чтобы перекусить свежим хлебом, обжаренным в оливковом масле, полученном из плодов восьмисотлетних маслин, и цуккини с provolone dolce[28], и миндалем в меду. Задерживаясь после ужина, Эмилио укладывал Селестину спать, и Джина слушала, покачивая головой, сочинявшуюся обоими совместно долгую и сложную историю из множества эпизодов, вращавшуюся вокруг кудрявой принцессы, которую кормили одними только лекарствами, несмотря на то что кости ее могли сделаться гибкими, и песика по имени Франко Гросси, который сопровождал принцессу в путешествиях – в Америку, на Луну, в Милан и Австралию. К июню Эмилио признался в своих мигренях, и Джина достала ему на пробу несколько новых медикаментов, один из которых и произвел много больший эффект, чем програин.

Недели шли, невысказанное пожелание, что ему нужно время, соблюдалось, однако выходило, что времени этого ему нужно было теперь много меньше, чем он предполагал прежде.

Однажды вечером Джина научила его играть в скопу; и как только он понял правила игры, то позабавил ее увлеченностью, с которой играл, и одновременно расстроил тем, как трудно было ему держать карты. Когда она принялась расспрашивать об этом, он сразу переменил тему, и она не стала настаивать.