Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 15)

Мэтт нахмурился:

– Кажется, Лори Пай.

Люк кивнул. Шагнул к двери, открыл, позвал:

– Эй, Лори!

Тень шевельнулась и осторожно выступила вперед. Люк пересадил Бо на другое плечо, распахнул пошире дверь.

– Как дела, Лори? Заходи, не стесняйся.

Лори застыл в нескольких шагах от двери.

– Не-а. Я и тут постою.

– Заходи, – повторил Люк. – Хочешь соку или еще чего-нибудь? Чем тебе помочь?

Мэтт и я тоже встали у порога, Лори оглядел нас, сверкнув темными глазами. И сказал, помотав головой:

– Да ладно, ничего. – Повернулся и ушел.

Вот и все.

И на наших глазах он вновь слился с деревьями. Мэтт и Люк переглянулись. Люк осторожно прикрыл дверь.

– Странно, – заметил Мэтт.

– Думаешь, что-то случилось?

– Кто знает.

Больше мы об этом не вспоминали. Мэтт и я домыли посуду, Люк уложил Бо, на том и кончилось.

Теперь мне кажется, Лори надеялся поговорить с Люком или Мэттом. Не знаю, что еще могло привести его к нам. За пределами семьи ближе Мэтта и Люка у него никого не было, много лет они работали бок о бок на отцовских полях, кому же еще довериться, как не им?

Но если на то пошло, не могу представить, чтобы Лори Пай с кем-то беседовал по душам. Вижу перед собой его белое как мел лицо, будоражащие глаза и не верю, что он мог произнести те слова, которые ему так надо было сказать.

Разве что – кроме этого, ничего в голову не приходит – его занесло к нам почти случайно. Решил пройтись и очутился рядом с нашим домом, но даже это подразумевает, что он, вольно или невольно, искал собеседника.

Ну так вот, он заглянул в сумерках в наше окно. Наблюдал. Догадываюсь, какое мы произвели впечатление. Груз на плечах Мэтта и Люка, беспомощность Бо, мое безутешное горе – все было от него скрыто. А увидел он чистоту и порядок в доме, мирную, уютную семейную картину, – увидел, что мы живем-поживаем, помогаем друг другу, старший держит на руках младшую. Словом, перед ним предстала идиллия. Ну и как тут зайдешь и расскажешь, что за ужас творится у тебя в семье? Если бы Бо плакала, или Мэтт и Люк ссорились, или даже не будь мы там все вместе, в сияющей чистотой кухне, то он бы, наверное, решился. Просто вечер он выбрал не тот.

В городе для Люка с его необычным графиком не нашлось никакой работы, зато он устроился в лавку Маклинов. Вряд ли супругам Маклин в самом деле нужна была помощь. Лавку они держали уже двадцать лет и до сих пор отлично управлялись сами. И все-таки они предложили Люку у них поработать часа по два-три в день, и никому из нас в голову не пришло, что они делают нам доброе дело.

Странная это была семья – и все вместе, и каждый в отдельности. Если в одном конце комнаты поместить самых разных детей, а в другом родителей и попробовать угадать, кто чей, то про Салли ни за что не подумаешь, что она дочь Маклинов. Во-первых, оба они были низенькие, неприметные, а Салли рослая, с огненно-рыжими волосами. Во-вторых, супруги Маклин оба слыли тихонями, а Салли, особенно в ранней юности, – совсем наоборот. Чего стоят одни ее позы и жесты – как она стояла подбоченясь, выпятив грудь, чуть задрав подбородок… Я уверена, совсем не этим языком тела изъяснялась миссис Маклин, а мистер Маклин вряд ли его понимал.

Вдобавок они отличались любовью к детям. Стоят они, бывало, вдвоем за длинной темной стойкой, занимавшей ползала, и если заходит ребенок, оба так и сияют от счастья. Им бы десяток детей, но Салли была у них одна. Родилась она, когда обоим уже перевалило за сорок, – по сравнению с родителями наших сверстников они были пожилые. Наверное, много лет «пытались», но безуспешно, а потом, как водится, когда они давно уже смирились с бездетностью – решили, видно, что такова воля Божия, – появилась Салли. Сюрприз, как говорится. И, надо думать, сюрпризы она им преподносила и дальше.

Итак, Люк стал работать у Маклинов. Не помню, что я думала на этот счет. Скорее всего, я вообще об этом не думала. Впрочем, в лавке мне нравилось – точнее, нравилось когда-то ходить сюда с мамой раз в неделю за покупками. Это был старый амбар из неструганых досок, с грубо сколоченными полками вдоль стен, до самого потолка набитый всякой всячиной; чего там только не было – фрукты и овощи в корзинах всех размеров, нарезанный хлеб, консервированная фасоль, изюм в пакетиках, вилы, мыло, мотки шерсти, мышеловки, резиновые сапоги, кальсоны, туалетная бумага, скалки, ружейные патроны, писчая бумага, слабительные пилюли. Мама давала мне часть списка покупок (написанного печатными буквами, очень четко, чтобы я могла прочесть), и я, прохаживаясь по рядам, находила все нужное и складывала в корзину. Мы с мамой то и дело сталкивались, улыбались, она спрашивала, заметила ли я, скажем, изюм или персики в сиропе. А потом мы с корзинами шли к прилавку, где мистер Маклин складывал наши покупки в пакеты, а миссис Маклин писала толстым черным карандашом цены, и оба все это время радостно мне улыбались.

Люблю вспоминать эти наши вылазки, они из тех редких минут, когда нам с мамой удавалось побыть вдвоем.

Теперь за прилавком магазинчика Маклинов водворился Люк, хоть он и был скуп на улыбки. Работал он с понедельника по пятницу, с четырех, когда возвращался из школы Мэтт, до шести, когда закрывалась лавка. В понедельник вечером он задерживался дольше – ездил на грузовике Маклинов в город за товарами, потом расставлял их по полкам.

Иногда с Люком увязывалась и Салли. Зная дальнейшие события, я рискну предположить, что подсаживалась она к нему слишком близко, а на ухабах хваталась за его бедро, чтобы не упасть. Что чувствовал при этом Люк, можно догадываться. Все то, что полагалось, вдобавок растерянность от сознания своего положения.

По субботам Люк работал на ферме Кэлвина Пая с утра, а после обеда его сменял Мэтт. Насколько я знаю, о странном приходе Лори ни разу больше не говорили. Кэлвин загрузил бы Люка работой хоть на шесть дней в неделю, но Люк твердо решил не бросать меня и Бо на чужих людей. Многие из соседей предлагали забирать нас к себе домой на полдня, однако и он, и Мэтт были резко против. Бо объявила чужакам войну, да и со мной было непросто. Я замкнулась в себе, и для всех было очевидно: чем меньше меня беспокоить, тем лучше.

Для Мэтта нянчить нас означало ходить с нами на пруды, и пока позволяла погода – а в тот год бабье лето растянулось чуть ли не до конца октября, – мы почти ни дня не пропускали. Кстати, отличное лекарство от душевной боли, очень рекомендую. Вода завораживает, даже если не интересуешься ее обитателями. Как-никак здесь зародилась жизнь, всем нам вода была колыбелью.

Лишь одно омрачало для меня наши вылазки – встречи с Мэри Пай на обратном пути. К тому времени я успевала устать, проголодаться, рвалась домой, вот и ходила вокруг Мэтта кругами, с досады пиная шпалы, пока Мэтт с Мэри болтали. Я не понимала, о чем таком важном им надо говорить, что нельзя обсудить в субботу, когда Мэтт на ферме. Оба были с грузом – Мэри с покупками, Мэтт с Бо на плечах, увесистой, словно мешок с песком; по-хорошему, обоим скорей бы домой. А они стояли навьюченные, переминаясь с ноги на ногу, и болтали о всяких пустяках. Тянулись минуты, я рыла в песке ямки носком туфли, от нетерпения грызла ногти. Наконец Мэтт говорил: «Ну, мне пора», а Мэри отвечала: «Да», и они болтали еще минут десять.

Однажды Мэри неуверенно спросила:

– Как ты, Мэтт… держишься?

Тогда все нас об этом спрашивали, а отвечать полагалось: спасибо, все в порядке. Однако на этот раз Мэтт заколебался. Я глянула на него – он смотрел вбок, вглубь леса по ту сторону насыпи. Потом вновь повернулся к Мэри и ответил с улыбкой:

– Еле-еле.

Мэри невольно всплеснула руками, хоть и держала покупки. Мэтт пожал плечами, снова улыбнулся и повторил:

– Ну, мне пора.

Теперь мне кажется, что смерть наших родителей тяжелее всех перенес Мэтт. По всеобщему мнению, самый тяжкий удар пришелся на меня, но я сомневаюсь. Я могла опереться на Мэтта, а он – ни на кого. В начале сентября ему исполнилось восемнадцать, и все считали – как окружающие, так и он сам, – что он уже взрослый, не пропадет.

Надеюсь, мы с Бо служили ему утешением. И не сомневаюсь, было у него и другое утешение, пруды. Я уверена, его поддерживала мысль о непрерывности жизни. О том, что чья-то смерть не означает конец всему живому. О том, что смерть – тоже часть круговорота.

А Мэри… Теперь мне кажется, Мэтт находил утешение и в этих кратких беседах с нею.

10

Без рассказа о Паях тут не обойтись. Почти все из того, что мне о них известно, я узнала от старой мисс Вернон, когда помогала ей на каникулах полоть грядки. Возможно, память ее подводила, зато она всему свидетель, знала их семью с самого начала, от Джексона Пая, – словом, источник вполне надежный. Конечно, не об одних Паях шла речь, вся история Вороньего озера и его первопоселенцев разворачивалась передо мной на этих грядках с морковкой и фасолью. Я работала, а мисс Вернон рассказывала, и чем дальше продвигалась я вдоль рядов, тем громче ей приходилось орать, и наконец она не выдерживала: «Да передвинь же ты наконец стул, ради бога! Как мне до тебя докричаться?» И я спешила к ней, помогала встать и двигала стул вдоль дорожки между грядок, чтобы ей удобно было рассказывать.

Джексон Пай, по ее словам, отличался острым умом. Помню, как она спросила однажды, приглядывалась ли я к дому Паев. Сначала я не поняла, к чему она клонит, ведь дом Паев я видела миллион раз, но после нашего разговора специально пошла посмотреть на него повнимательней. Дом был большой, деревянный, в стороне от дороги. Спереди он выглядел, как выразилась мисс Вернон, «добротно» – большие подъемные окна справа и слева от входа, просторная красивая веранда, огибавшая дом с трех сторон. Рядом с домом Джексон посадил три березы, летом они давали тень, зимой защищали от ветра. Хорошо, наверное, сидеть здесь летним вечером, слушать, как шелестят на ветру березы, отдыхать от дневных забот. Как видно, для этого и задумал Джексон веранду, да только не верится, что он и вправду здесь сиживал. Да и вообще не припомню, чтобы кто-то хоть раз тут сидел. Отдых – это не по части Паев.