Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 35)

– Куда мы, мам? – интересуется она, оглядывая дома и замечая вдалеке лошадь, которая привлекает ее внимание. Клейдесдальской породы, гнедой масти, с белыми широкими чулочками на ногах. Я кое-что знаю о лошадях благодаря детской одержимости ими. Я коллекционировала фигурки и до одури копалась в книгах.

– Просто немножко прогуляемся, – говорю я, доставая из багажника двухместную коляску, после чего усаживаю в нее сначала Феликса, а затем Мейси и прицепляю к ошейнику Харриет поводок.

Если детектив Кауфман не собирается устраивать подомовой обход, как это у них называется, то я решила, что вполне могу попробовать и сама. Оказавшись здесь, так близко от места происшествия, я просто не могу поверить, что никто не слышал грохота или не видел обломков, раскиданных по противоположной стороне улицы. Наверняка кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Я вступаю в этот зажиточный район, словно какой-нибудь политический кандидат, который собирается выступить здесь с пламенной речью, чтобы собрать голоса, а собака и дети – это советники моей предвыборной кампании.

На сей раз Мейси особо не капризничает – прогулки ей гораздо больше по вкусу, чем походы за продуктами, – и пока она может зависать у меня в телефоне, собирая виртуальные леденцы и смахивая их с экрана, в мире все тихо и спокойно. Она отрывает взгляд от мобильника, чтобы быстро осмотреть улицу, и я почти убеждена, будто знаю, что творится у нее в голове, когда Мейси обводит взглядом горстку припаркованных поблизости автомобилей в поисках черной машины, как это только что сделала я сама.

Однако здесь нет такой машины, насколько я вижу.

Утро тихое и безветренное. За заборами загонов бродят лошади, щиплют мокрую травку. Харриет поджимает хвост – она не такая храбрая. Дергаю за поводок, поторапливая ее.

Первая дверь, к которой я подхожу, принадлежит живописному, фермерского вида дому с отдельно стоящим гаражом, выкрашенному в лимонный цвет, с отделкой цвета ржавчины. Во дворе растут огромные деревья, а подъездная дорожка длинная и широкая. Когда мое войско подходит к входной двери, я поворачиваюсь к Мейси, вытаскиваю ее маленькое тельце из-под привязного ремня коляски и говорю ей, чтобы она вместе с моим телефоном шла поиграть под дерево. Указываю на виднеющееся вдалеке, футах в тридцати или даже больше, дерево с чешуйчатой коричневой корой и крошечными цветочками, большинство из которых, сорванные во время грозы, сейчас валяются на земле.

– Там больше тени. Тебе будет лучше видно экран, – говорю я, провожая взглядом Мейси до кизилового дерева и глядя, как она усаживается на землю под ним, намочив свои шортики на попе. После этого тихонько стучу в дверь, ощутив, как все у меня внутри переворачивается, когда открывается дверь и передо мной появляется мужчина средних лет с круглым лицом и редеющими волосами. Они у него седые – серые, как и глаза. Он оценивающе смотрит на меня, явно в недоумении.

– Да? – спрашивает этот мужчина, и я отвечаю на его следующий вопрос, прежде чем он успевает его задать.

– Вы меня не знаете, – говорю я, когда в дверях появляется еще и женщина, вопросительно нахмурив брови. – Меня зовут Клара. Мой муж погиб на соседней улице. Всего несколько дней назад. В автомобильной катастрофе, – объясняю я им обоим, хотя, судя по их взглядам, мне не нужно больше ничего говорить. Они уже поняли, кто я такая.

Присмотревшись, вижу вдалеке тот поворот дороги, а рядом с ним – тот злополучный дуб. С того места, где я стою, мне они прекрасно видны. Кто-то мог сидеть здесь, на этом самом крыльце, потягивая холодный чай, или качаться вон на тех качелях, наблюдая за тем, как чуть дальше, словно какое-то спортивное состязание, разворачивается катастрофа: машина – а может, и две – несется по улице на головокружительной скорости. Неумолимый удар, взлетевшие в воздух обломки; наверняка было слышно и звук столкновения.

– Мы слышали, – говорит женщина, выходя на крыльцо и останавливаясь ближе ко мне. Я чувствую, как сердце у меня ускоряет бег – она слышала! – но только лишь для того, чтобы опять впасть в уныние после ее следующих слов: – Мы слышали, что там произошло, лапочка. Такое печальное событие… Нас не было дома, когда это случилось, но мы видели это в новостях. Просто не могли в это поверить. Прямо на нашей улице… Какой кошмар… Что вы от нас хотите?

– Я надеялась, что вы что-нибудь заметили, – признаюсь я. – Может, вы видели, как все это произошло…

Она кладет руку мне на локоть. Это теплое и доброе, но в то же время какое-то чужое, незнакомое прикосновение.

– В газете писали, что причиной было неосторожное вождение, – сдержанно произносит женщина, и я едва заметно киваю и шепчу, что в газете вполне могли и ошибаться. Но у нее в глазах лишь жалость и сомнение. Она мне не верит. Она считает, что это я ошибаюсь.

– Иногда лучше убедиться собственными глазами… – рассеянно произносит женщина, и я отстраняюсь, когда она говорит, что очень сожалеет о моей потере, но где-то в глубине души я сомневаюсь, что это и в самом деле так.

Я забираю Мейси из-под дерева, мы уходим; на сей раз Харриет бежит впереди.

Во втором доме никого нет, и хотя после нашего появления внутри вроде слышится какой-то шум, к двери никто не подходит. Дверь гаража открыта, на лужайке валяется детский велосипед. Из окна второго этажа доносятся звуки гитары. Я звоню в дверь, а затем дважды стучу, прислушиваясь и ожидая услышать шаги, спешащие на мой зов. Однако никто не открывает.

Продвигаюсь все дальше и дальше. Участки в этом районе как минимум в акр, а то и в два. Чтобы дойти от одного дома до другого, требуется время. Идем прямо по проезжей части, потому что здесь нет тротуаров. Но это не страшно, поскольку машины тут ездят очень редко. Хозяйка соседнего дома, женщина лет тридцати с небольшим, уже на улице, несет своей гнедой охапку сена – той самой лошади, которой мы любовались издали. Она приветствует меня улыбкой, и я говорю ей, кто я такая.

– Клара, – говорю я, – Клара Солберг. – А затем шепотом добавляю про мужа, который погиб неподалеку.

– Можно мне погладить лошадку? – просит Мейси, выбравшись из коляски и большими шагами устремившись к гнедой лошади, уже протягивая руку.

– Мейси… – говорю я, чтобы остановить ее, но женщина говорит, что все нормально. Моя дочь знает, что лучше не гладить незнакомое животное, сначала не спросив разрешения. Но она все-таки спросила, напоминаю я себе. Мейси просто не стала дожидаться ответа. Это вполне в ее духе – вечно непоседливая, вечно спешит, неспособна успокоиться и подождать. Детям так трудно, когда их просят подождать…

– Леди спокойная. Она любит детей, – говорит женщина, отыскивая морковку для Мейси, чтобы угостить гнедую, в то время как Харриет втискивается мне между ногами, пытаясь спрятаться. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь разобраться в страхах Харриет, ее боязни громких голосов, грозы, существ крупней ее – силюсь сложить воедино кусочки головоломки ее жизни до того, как Ник нашел ее, забившуюся в самую глубину вольера, едва живую, неспособную даже пошевелить лапами. Она была в ужасе, запертая в одном из этих заведений, именуемых «приютами с высоким уровнем умерщвления»[45] – камере смертников, где кошки и собаки сидят в ожидании своего часа. Это был лишь вопрос времени, когда кто-нибудь вколет ей большую дозу пентобарбитала натрия, если б Ник вовремя не нашел ее. Я осторожно провожу рукой ей по голове – это была собака Ника, а не моя.

Но теперь моя.

И вот теперь, когда Мейси наконец отвлеклась, а ее ручка без особого изящества гладит лошадиную гриву, больше ероша ее, я спрашиваю эту женщину, не видела ли она что-нибудь, не слышала ли что-нибудь, была ли она дома или нет. Что я хочу конкретно спросить, так это не видела ли она черную машину, которая, вероятно, поджидала Ника, чтобы выскочить на него из-за деревьев, или была спрятана на узкой подъездной дорожке, скрытая листвой. Но этого я не говорю.

– Я была дома, – рассказывает мне женщина, – и услышала грохот. Это было просто… – Она замолкает, закрывает глаза, качает головой и говорит мне: – Ужасно. Этот грохот… Хотя я ничего не видела.

С этими словами женщина ведет всех нас на свой задний двор, откуда я отчетливо вижу лишь выкрашенную красной краской стену соседского сарая, который полностью заслоняет обзор.

– Я посмотрела, не поймите меня неправильно, – говорит она. – Я хотела узнать, что произошло. Даже подумывала сесть в машину и объехать вокруг квартала. Мне было любопытно, – смущенно признается эта женщина, добавив: – И, конечно, немного тревожно. Но потом я услышала сирены – «скорые», пожарные, не знаю уж кто еще – и поняла, что буду только мешать. Помощь была уже в пути.

– Большое спасибо, что уделили мне время, – говорю я, после чего подзываю Мейси и мы готовимся уходить. Я прощаюсь; женщина говорит, что сожалеет о моей потере. Все сожалеют. Весьма сожалеют. Но все они еще и чувствуют облегчение оттого, что это случилось со мной, а не с ними.

Похожее происходит еще в трех домах – хозяева были дома, но никто ничего не видел, – а в четвертом доме опять тишина. Свет выключен, гараж закрыт, на крыльце стоит посылка службы доставки, все еще мокрая после вчерашней грозы. «Дженис Хейл» – написано на наклейке с адресом; на коробке – логотип «Заппос»[46]. Некая Дженис Хейл заказала себе новые туфли.