Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 11)

– Всё в порядке? – спрашиваю я, представляя себе свою мать и отца с Мейси в кабинете доктора Барроса. Наверное, мама опять упала и наверняка ушиблась или же перепутала свои таблетки и приняла слишком много не тех, что надо…

– Всё в порядке, – заверяет меня женщина. – Я звоню из бухгалтерии. Просто есть вопросик по одному неоплаченному счету, – говорит она и продолжает рассказывать, как чек моего отца за его последнее посещение доктора Барроса не был принят к оплате ввиду недостатка средств на банковском счете плательщика. – Мы пытались связаться с ним, прежде чем передать этот чек на взыскание задолженности. Все-таки это целая история… Мы оставляли сообщения по домашнему телефону, но он так и не перезвонил.

Это настолько не похоже на моего отца, что я сразу же испытываю укол вины, зная, что он пренебрег своими обязанностями, чтобы озаботиться моими – составляя мне компанию, готовя мне еду, отвозя мое белье в стирку, присматривая за моими детьми, – в то время как должен заботиться о моей матери и о самом себе.

Деньги никогда не были для него проблемой. Учитывая пенсию моего отца, аренду недвижимости и все прочее, он должен получать вполне приличный доход. Пройдет еще несколько лет, прежде чем отец сможет по полной программе запустить руку в свой накопительный пенсионный счет, но он строил планы, связанные с выходом на пенсию, едва ли не с двадцатипятилетнего возраста. Он хорошо подготовился.

– Наверное, в банке что-то перепутали, – говорю я этой женщине. – На какую сумму этот счет?

Она все подробно мне объясняет и диктует реквизиты для оплаты, которые я поспешно нацарапываю на листке бумаги для заметок, пока стою у светофора и жду, когда загорится зеленый.

– Я этим займусь, – заверяю я ее и умоляюще добавляю: – Пожалуйста, не отправляйте этот чек на взыскание! Я поговорю со своим отцом.

Хотя и не стану этого делать. Вместо этого просто сама выпишу чек на офис доктора Барроса, поскольку после всего, что мой отец для меня сделал, это меньшее, что я могу сделать для него. Последнее, чего мне хочется, – это заставить его почувствовать себя глупо из-за какой-то его оплошности или поставить его в неловкое положение.

Деменция – это не заразно, напоминаю я себе, как и много раз до этого, хотя первые признаки старческого слабоумия у моей матери были совсем незначительными. Не может ли это быть тревожными звоночками – не принятые к оплате чеки, неотвеченные телефонные звонки?

Нет, говорю я себе. Мой отец просто слишком озабочен моей жизнью.

Едва только заканчиваю разговор, как телефон тут же звонит опять.

– Да, – отвечаю я, ожидая услышать тот же голос на другом конце провода – секретарши из офиса доктора Барроса, которая на сей раз звонит сообщить, что чек все-таки принят банком. Но это не она.

– Я, наверное, не вовремя? Не в очень удачный момент? – Тон в трубке извиняющийся, и я сразу же говорю, что нет, чувствуя, как сразу же смягчаюсь и расслабляюсь при звуке голоса лучшего друга Ника, Коннора. Скорбь у него в голосе столь же осязаема, как и в моем. Коннор – единственный во всем мире, кто любил Ника так же сильно, как и я, – хотя, конечно, совсем по-другому.

– Удачных моментов теперь больше не бывает, – признаюсь я, и между нами воцаряется тишина, пока Коннор не нарушает ее словами:

– Знаешь, нам вовсе не обязательно справляться со всем этим в одиночку.

И тут я вспоминаю, что говорят в таких случаях, – что горе любит компанию.

Ближе к обеду приехав домой, застаю Мейси всю в слезах. Мой отец кладет свои немощные руки ей на плечи, пытаясь утешить ее, но Мейси безутешна. Она поворачивается к нему спиной и делает два крошечных шажка в сторону от того места, где он сидит. Слезы безудержно катятся у нее из глаз по веснушчатым щечкам. Нахожу свою дочь и отца в ее спальне, комнате несколько диковатой формы, со скошенными потолками, спальне, которая вся в разных оттенках розового. Ярко-розовая, гвоздично-розовая, пунцово-розовая… На ее кровати валяется этот несчастный, жалкий плюшевый медведь с почти отгрызенным ухом. Кровать в том же виде, в каком Мейси оставила ее прошлой ночью, прежде чем забрести в мою комнату, пеняя на бессонницу, не позволяющую ей оставаться в своей постели. На стенах красуются дорогие, ручной работы картинки: принцесса в розовой пачке, жираф с розой за ухом… Старомодного вида кроватка с двумя ажурными спинками у нее узенькая, хлипкая и прогибается даже под весом моего отца; сверху она накрыта красивым балдахином из розового тюля, который скрывает чувство вины в его серьезных глазах.

Он сказал ей про Ника… При этой мысли меня переполняет гнев. Ник ему никогда не нравился – он всегда был недостаточно хорош для его любимой дочурки, а потом, спустя годы, когда появилась Мейси, и для нее тоже. Когда мы только познакомились, Ник был безработным и только лишь учился на стоматолога – весьма усердно, надо сказать. Мне он тогда показался энергичным, целеустремленным, а в придачу и трудолюбивым парнем. Однако мой отец видел лишь неуклонно растущий долг по образовательному кредиту и полное отсутствие дохода, в то время как я полностью поддерживала Ника в достижении его мечты. Когда тот решил заняться частной практикой и для оплаты аренды помещения и приобретения стоматологического оборудования мы запустили руку в мои личные сбережения – то, что я заработала фотографом на всяких пафосных мероприятиях вроде свадеб, на которых чуть ли не каждые выходные была вынуждена иметь дело с незнакомыми, а то и неприятными мне людьми, – мой отец с трудом сдерживал свое недовольство и тревогу. «Этот человек быстро опустит тебя с небес на землю», – сказал он мне о Нике больше четырех лет назад, когда мы перерезали ленточку на открытии предприятия Ника, которое, как мы тогда не сомневались, уже буквально через пару лет будет процветать, а от клиентов не будет отбоя. И вот сейчас, стоя перед ним и чувствуя, что теряю почву под ногами, я задаюсь вопросом, не был ли он тогда прав.

– Папа, – говорю я, быстро входя в комнату и втаскивая за собой Феликса вместе с его детским автомобильным креслом – хитроумным приспособлением, которое весит фунтов тридцать, не иначе. – Что здесь происходит?

Но прежде чем отец успевает ответить, Мейси отчаянно кричит, с тоской в глазах глядя на меня:

– Он умер! Умер!

Чувствую, как сердце у меня сжимается от боли, а на глаза наворачиваются слезы. У моего отца тоже покраснели глаза, хотя мне хочется обвиняюще ткнуть в него пальцем и сказать, что это его вина, это он во всем виноват. Он не имел никакого права рассказывать Мейси про Ника!

Мейси подбегает ко мне, быстро и без всякого предупреждения обхватывая меня руками за ноги, так что я теряю равновесие и чуть не падаю.

– Все нормально, – машинально бросаю я, поглаживая ее по волосам и глядя на своего отца, глаза которого нацелены на меня всего в нескольких дюймах у нее над головой. – Все будет хорошо.

Мои слова, мои движения машинальны, безжизненны, как у робота.

Ник повел бы себя совсем по-другому. Он присел бы, чтоб его глаза оказались на одном уровне с глазами Мейси, и заключил ее в свои нежные объятия; он сказал бы что-нибудь – что угодно, кроме этой бессовестной лжи. Ничего тут нет нормального. И не будет ничего хорошего. Я лгу Мейси. Я – лгунья.

– Клара… – выдавливает мой отец, пытаясь дать какие-то объяснения.

Но я поднимаю руку – я не хочу этого слышать. Он не имел права делиться этой новостью, этой информацией! Это уж мне решать! Это мой отец виноват в том, что Мейси сейчас цепляется мне за ноги и плачет!

– Вот, смотри, мамочка! – выпаливает она, отодвигаясь от моих ног, после чего просовывает свою маленькую липкую ладошку в мою трясущуюся руку и тащит меня к своему комоду – длинному белому бюро с зеркалом сверху. На комоде раскидано множество всяких вещей, и с ходу не поймешь, на что именно указывает Мейси – на трусики с мультяшными персонажами, или какую-то куклу, или игрушечный стетоскоп из детского набора «Юный доктор», или смятую бумажную салфетку. За рамку зеркала заткнуты фотки: Мейси с Ником; Мейси со мной; Мейси с моей мамой, от которой она отодвинулась на два с половиной фута, поскольку боится моей матери, как боялась бы ее и я, будь мне четыре годика; Мейси со своим дедусей – моим отцом, который сейчас, не говоря ни слова, наблюдает за происходящим.

Делаю шаг вперед, нацелившись взглядом туда, куда сейчас направлен пальчик Мейси. Она указывает на стеклянную банку, одну из моих старых банок для консервирования с завинчивающейся железной крышкой, в которой понаделано множество дырочек. Подступаю еще ближе, не понимая, зачем здесь эта банка и как она здесь оказалась.

Сквозь стекло видна веточка, срезанная с дерева. Веточка совсем тоненькая, медно-коричневого цвета. А еще листья – зеленые листья, горсть смятых листочков, как будто Мейси ухватилась за веточку и сорвала их с нее. Дно банки покрывают пучки травы – смертное ложе, на котором на спине покоится жук-светлячок, подняв все шесть своих неподвижных лапок в воздух. Его длинное продолговатое брюшко больше не светится. Он совершенно неподвижен.

– Мы совсем забыли про него! – жалобно подвывает Мейси, и из глаз у нее льются слезы. – И он умер!