Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 12)

Я перевожу взгляд на отца, безмолвно извиняясь перед ним. Понятия не имею, как вышло, что этот светлячок жил и умер в этой стеклянной банке в спальне у Мейси, но знаю одно: мой отец не сделал ничего плохого.

– Как к тебе в комнату попал этот жук? – спрашиваю я, но взгляд Мейси затуманивается от чувства вины, щеки заливаются краской, и она качает головой. Молчит, а я предпочитаю не выпытывать подробности. Теперь это кажется совершенно банальным – да какая разница, как это существо попало сюда? Мейси по-прежнему ничего не знает про Ника. Для нее с Ником всё в порядке. Вот и всё, что сейчас имеет значение.

– Ну бывает… – машинально отвечаю я. – Все будет хорошо.

– А когда папа вернется домой? – взывает Мейси, явно желая, чтобы кто-нибудь еще утешил ее помимо меня, и я отворачиваюсь от умоляющих глаз своей дочери и говорю:

– Скоро.

Светлячка мы торжественно предаем земле. Концом палки выкапываем в земле ямку размером два на два дюйма и сталкиваем в нее несчастное насекомое. Харриет стоит во дворе позади нас, с любопытством наблюдая за происходящим. Мой отец уже уехал, пообещав, что завтра вернется.

– Ну почему же, мамочка, почему? – вновь и вновь вопрошает Мейси, пока я все это проделываю. Оказывается, у этого жука есть имя – Отис. Я не спрашиваю, откуда оно взялось, – по правде говоря, мне без разницы. Засыпаю труп светлячка горстью земли, радуясь тому, что Мейси не видит совершенно очевидной связи между этой могилой и могилой Ника.

– Зачем ты это делаешь, мамочка? – спрашивает Мейси, пока я аккуратно разравниваю землю кончиками пальцев. Вместо ответа предлагаю ей найти камешек, который послужил бы надгробием на могиле Отиса, и Мейси опять спрашивает: «Зачем?» – но все-таки убегает на поиски камешка, не дожидаясь моего ответа, а Харриет мчится за ней по пятам.

Вечером слышу стук в дверь. На улице темно, слишком поздно для того, чтобы Мейси до сих пор была на ногах. И все же вон она, развалилась на диване перед телевизором и опять смотрит какие-то мультики для дошколят, потому что у меня просто нет сил уложить ее спать. Я сижу на кухне за своим ноутбуком и пытаюсь зайти на веб-сайт папиного банка «Чейз», чтобы получить доступ к его счетам. Размышляю о том неоплаченном счете доктора Барроса и задумываюсь, не испытывают ли мои родители каких-то финансовых затруднений, о которых мне следует знать. Всячески пытаюсь воспроизвести в памяти пароль моего отца – совершенно случайный набор букв и цифр, который почти невозможно запомнить. Пробую всего два раза, а потом сдаюсь, опасаясь того, что после слишком многих неудачных попыток аккаунт будет заблокирован и мой отец получит об этом уведомление. Я не хочу спрашивать у него пароль, опасаясь огорчить его, и все же у меня есть определенные опасения. Что, если у моего отца меньше денег, чем я думаю? Что, если у моего отца меньше денег, чем у меня?

Услышав стук, я подхожу к двери и щелкаю замком. Приоткрываю ее, выглядываю наружу и вижу Коннора, который стоит на крыльце моего дома в черной футболке и линялых винтажных джинсах. В руках у него шлем и перчатки; мотоцикл он оставил на подъездной дорожке. Коннор – мужчина невысокий, всего на пару дюймов выше меня, у него каштановые волосы и глаза того типа, от которых женщины падают в обморок. На лице у него сочувственная, вымученная улыбка, словно он одновременно и улыбается, и хмурится. На сердце у него тяжело, как и у меня, но эта полуулыбка доказывает, что он все-таки не опустил руки.

– Коннор… – говорю я.

Он входит в дом, обхватывает меня обеими руками и заключает в теплые объятия, и в этих его объятиях я закрываю глаза и прижимаюсь к нему, позволяя себе на долю секунды поверить, что я в объятиях Ника, что это руки Ника крепко держат меня.

– Клара… – произносит он.

Я знаю Коннора уже с полдюжины лет – он был приятелем Ника по стоматологическим курсам, а потом стал его сотрудником. Хотя Коннор, пусть и наемный работник, был для Ника скорее партнером, с которым он всегда советовался не только по медицинским вопросам, но и по поводу каких-то деловых расходов – вплоть до того, что подарить офисным дамам на праздники. До того как у нас появились дети, мы с Ником частенько ходили на парные свидания с Коннором и какой-нибудь девушкой, с которой он на тот момент встречался, но после рождения Мейси такой образ жизни – все эти подвальные танцклубы и тусовки в модных барах – нам больше не подходил, и Коннор так и остался бобылем. У Коннора нет собственных детей; нет у него и жены. Он вечный холостяк – при всей своей приятной внешности и обаянии, но при полном отсутствии стремления устроить свою личную жизнь. Некогда Коннор был помолвлен с девушкой, с которой познакомился в колледже – ради которой он полетел бы на Луну и вернулся обратно, как сказал мне Ник, пересказывая пьяные откровения Коннора. Они уже спланировали свадьбу, церковь, банкетный зал и все такое, а потом она вдруг передумала, в ночь своего девичника встретив другого мужчину, чем разбила Коннору сердце. Мы с Ником часто думали, что он уже никогда больше не сделает предложение никому на свете, как бы сильно ни был влюблен. Как говорится, обжегшись на молоке, дуешь на воду…

Я отстраняюсь от него и смотрю, как облачко мошки проникает внутрь через открытую входную дверь, направляясь прямиком к люстре, которая висит над нами, – хитроумному сооружению, похожему на голову Медузы Горгоны с извивающимися хромированными висюльками вместо змей. Закрываю дверь, и Коннор следует за мной на кухню, на ходу взъерошив волосы Мейси, когда мы проходим через гостиную; она так поглощена своими мультиками, что едва это замечает, хотя в уголках ее сонных губ я вижу нечто похожее на улыбку.

Освещение на кухне приглушено. Оставшаяся от ужина посуда так и свалена в кухонной раковине – остатки куриного супа из банки, разогретого в микроволновке, уже застыли в красных фаянсовых тарелках. Это лучшее, на что я сегодня была способна. Ни Мейси, ни я так и не смогли его одолеть.

– Надо было мне пораньше приехать, – говорит Коннор, покосившись на остатки еды, и голос у него вроде как немного виноватый, когда он прислоняется к кухонной раковине, засунув руки в карманы джинсов. Но я лишь отрицательно качаю головой. Меньше всего мне хочется, чтобы Коннор терзался угрызениями совести из-за, что не навестил меня раньше. Он ведь тоже скорбит.

– Это неважно, – говорю я, открывая холодильник. Снимаю с полки на дверце одну из бутылок пива, припасенных Ником, и протягиваю ее Коннору, хотя он меня об этом не просит. Лично я предпочла бы бокал вина – сейчас лишь несколько унций шардоне способны притупить мои чувства и сделать меня безразличной и оцепенелой, – но, зная о влиянии алкоголя на грудного ребенка, принимаю решение воздержаться.

– Сама не будешь? – спрашивает Коннор, и я качаю головой и говорю, что нет. Он проводит рукой по волосам, отчего несколько прядей встают дыбом. Откупоривает бутылку открывалкой и делает большой глоток.

– Ну как ты – справляешься? – спрашивает он, хотя мне и не нужно ему отвечать. Мешки у меня под глазами говорят сами за себя, равно как и сами припухшие и покрасневшие глаза – факт в том, что я ни разу не спала более двух часов подряд с того самого момента, как родился Феликс, и смерть Ника лишь усугубила ситуацию. Я больше не могу винить Феликса в недостатке сна. Теперь я виню Ника.

– У меня проблемы со сном, – признаюсь я, и Коннор говорит, что у него тоже, и только тогда я замечаю темные круги у него под глазами – такие же, как у меня. Кожа у него выглядит желтоватой; он встревожен и взвинчен. Его взгляд скользит по комнате от поверхности кухонной плиты по известковым плиткам на стенках, словно в поисках Ника, и наконец останавливается на бутылке пива у него в руке. Он избегает моего взгляда.

– Я помню тот день, когда познакомился с Ником, – говорит Коннор, отскребая этикетку со своего пива, обрывая ее клочьями, которые собираются у него в руке. Голос у него тихий, подавленный.

Он продолжает рассказывать мне о том, как они с Ником впервые встретились где-то в кампусе, направляясь в одну и ту же аудиторию. Эту историю я уже слышала, но только от Ника. На тот момент многие часы лекций, лабораторных работ и клинической практики остались у обоих позади, так что получение дипломов было уже не за горами. Они никогда раньше не общались, но тот поток был совсем небольшой, в лучшем случае человек двадцать, а Коннор к тому же положил глаз на одну девушку, брюнетку, которая оказалась напарницей Ника по лабораторной работе. Это и стало причиной того, что они познакомились и подружились. Из-за какой-то девушки.

После выпуска Коннор устроился работать в одну из наиболее известных стоматологических клиник в городе, в то время как Ник открыл собственную практику. Пару лет так все и продолжалось, пока все возрастающее недовольство Коннора своей работой в той клинике не взяло верх и он уволился, чтобы работать на Ника.

– Я даже не задумывалась, на что теперь буду жить, – признаюсь я Коннору. После смерти Ника я еще не разбирала почту, слишком напуганная тем, что меня там ждет. Конверты, которые я достаю из почтового ящика каждые два-три дня, сваливаются в кучу на полу прямо перед входной дверью. В основном это открытки с соболезнованиями и пожеланиями Нику покоиться с миром, но еще и счета. Страховая компания уже поставила меня в известность, какие больничные расходы Ника они будут оплачивать, а какие нет, прислав калькуляцию выплат. Извещение из библиотеки напоминает мне о четырнадцати детских иллюстрированных книжках, возврат которых просрочен уже на неделю, – каждая обходится мне в пять центов в день, так что с каждым днем я должна библиотеке еще семьдесят центов и все равно никак не могу собраться и вернуть эти книги. У меня просто нет на это сил. Счета, счета и еще раз счета… Каталоги товаров, которые я больше не могу купить…