Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 114)
Однажды в субботу, когда я мыл во дворе машины, а Марли весело прыгал рядом, я поднял глаза — и увидел ее. Сильную, стройную, загорелую — еще красивее, чем я ее помнил. Никаких следов болезни.
— Помните меня? — с улыбкой спросила она.
— Дай-ка подумать, — ответил я, притворившись, что не могу ее припомнить. — Что-то знакомое… Может быть, я тебя видел на концерте Тома Петти?
Она рассмеялась.
— Как ты, Лайза? — спросил я.
— Хорошо, — ответила она. — Уже почти нормально.
— Прекрасно выглядишь, — похвалил я ее. — Определенно лучше, чем в прошлую нашу встречу.
— М-да… — протянула она. — Ну и ночка была!
— Да, ну и ночка! — повторил я.
Больше мы об этом не говорили. Она рассказывала о больнице, о врачах, о том, как ее допрашивали полицейские, о бесконечных корзинах фруктов, о том, как скучно было несколько недель безвылазно сидеть дома. Но о самом нападении ни она, ни я не сказали больше ни слова.
— Рад, что ты зашла, — сказал я на прощание.
— Я тоже рада, — ответила она.
Больше я не беспокоился за девушку. Она сильная. Она справится с этим ужасом и будет жить дальше.
Много лет спустя я узнал, что так оно и случилось. Лайза сделала блестящую карьеру на телевидении, сейчас она работает телеведущей. У нее все хорошо, и я этому рад.
Глава восьмая
Послеродовой ультиматум
— Джон! — Сквозь туман предутреннего сна я услышал, как кто-то повторяет мое имя. — Джон, проснись! — Дженни трясла меня за плечо. — Кажется, я рожаю.
Я протер глаза и приподнялся на локте.
— У меня болезненные схватки, — объяснила она. — Частые — я засекала время. Звони доктору Шерману.
Сон исчез. Дженни рожает? Мы с нетерпением ожидали появления на свет нашего второго ребенка — снова мальчика, как показало ультразвуковое исследование. Однако, похоже, наш младший сын решил появиться на свет раньше, времени. Дженни была на двадцать второй неделе беременности — чуть больше половины обычного сороканедельного срока. В это время плод так мал, что его шансы на выживание вне материнского чрева очень невелики.
— Может быть, это еще ничего не значит… — бормотал я, торопливо набирая номер гинекологической консультации.
Две минуты спустя нам перезвонил доктор Шерман.
— Возможно, это просто газы, — сонным голосом предположил он, — однако лучше проверить.
Он приказал мне немедленно везти Дженни в больницу. Я заметался по дому, собирая вещи. Дженни позвонила своей подруге и коллеге Сэнди, тоже молодой матери, жившей от нас в нескольких кварталах, и попросила разрешения оставить у нее Патрика. Проснулся Марли и запрыгал вокруг меня в предвкушении ночной прогулки.
— Извини, дружище, — сказал я и, несмотря на его явное разочарование, отвел его в гараж. — Тебе придется остаться и сторожить дом.
Я взял из колыбельки Патрика, пристегнул его к детскому сиденью в машине, и мы выехали из дома.
В предродовом покое больницы Девы Марии медсестры быстро взялись за работу. Они переодели Дженни в больничное и подключили ее к монитору — измерителю схваток. Скоро выяснилось, что схватки повторяются каждые шесть минут. Да, это были определенно не газы.
Доктор Шерман приказал вколоть бретин — средство, расслабляющее матку. Схватки прекратились, но через два часа возобновились. Пришлось сделать второй укол, затем третий.
Следующие двенадцать дней Дженни провела на сохранении, в окружении специалистов-перинатологов, подключенная к мониторам и капельницам. Я взял отпуск и сидел с Патриком: все домашние дела — кормление, стирка, уборка, работа в саду — легли на меня. И конечно, на моего мохнатого сожителя. Бедняга Марли — с положением второй скрипки в семейном оркестре ему пришлось распрощаться.
Однако жизнь его не превратилась в кошмар: была в ней и светлая сторона. Оставшись в одиночестве, я вернулся к холостяцкому (читай: свинскому) стилю жизни. Властью единственного взрослого в доме я приостановил действие Брачного Кодекса и вернулся к прежде запретному Холостяцкому Законодательству. Пока Дженни лежала в больнице, я не стеснялся надевать одну рубашку два и даже три раза подряд и плевать на пятна; молоко я пил прямо из пакетов, а сиденье в туалете перестал опускать вообще. К большой радости Марли, дверь в ванную была теперь открыта двадцать четыре часа в сутки. Кого стесняться — ведь женщин в доме нет! Я даже оставлял кран в ванной открытым, чтобы Марли в любой момент мог попить холодной водички. Дженни, узнай она об этом, пришла бы в ужас.
По телефону я уверял Дженни, что у нас все под контролем.
— Все отлично! — говорил я, а затем, поворачиваясь к Патрику, спрашивал: — Правда, старина?
На это Патрик давал стандартный ответ:
— Па-па-па!
Но однажды, когда мы с Патриком пришли ее навестить, Дженни уставилась на нас в изумлении и спросила:
— Господи помилуй, что это ты с ним сделал?
— А что я с ним сделал? — поинтересовался я. — По-моему, с ним все нормально. Все нормально, а, парень?
— Па-па-па!
— Его комбинезон! — проговорила она. — Как ты…
Только сейчас я заметил, что с комбинезончиком Патрика в самом деле что-то не в порядке. Штанины у него какие-то слишком тугие, рукава слишком длинные и широкие, между ногами — какой-то странный вырез, и с воротником тоже явно что-то не то… О черт!
— Да ты его надел вверх ногами! — воскликнула Дженни.
— Это тебе кажется! — не сдавался я.
Но с холостяцкой свободой было покончено. Дженни села на телефон — и пару дней спустя моя любимая тетушка Анита, медсестра на пенсии, жившая в соседнем штате, возникла у нас на пороге с чемоданом в руке и бодро начала наводить порядок. Холостяцкое Законодательство ушло в историю.
Наконец врачи отпустили Дженни домой — но с самыми строгими указаниями. В бедро ей вставили катетер, подключенный к мини-насосу, который постоянно закачивал в кровь расслабляющие препараты. Если она хочет доносить ребенка до срока, сказали ей, то не должна подниматься с постели и по возможности даже шевелиться. Вставать только в туалет. Не поднимать ничего тяжелее зубной щетки (ребенка это тоже касается — едва не произошедший выкидыш был вызван тем, что она носила на руках Патрика). Полный покой, никаких волнений и усилий. И так самое меньшее двенадцать недель.
Дженни старалась держаться молодцом, но бездействие и тревога за здоровье нашего нерожденного малыша подтачивали ее силы. Тяжелее всего ей было переносить постоянное присутствие пятнадцатимесячного сына, которого нельзя взять на руки, нельзя покормить, если он голоден, нельзя приласкать и утешить, если он плачет. Я подносил его к постели Дженни — Патрик протягивал к ней ручонки и говорил:
— Ма-ма-ма!
Дженни улыбалась ему — но, конечно, этого ей было недостаточно. Тоска и тревога медленно сводили ее с ума.
Незаменимым компаньоном для нее в эти трудные дни стал, конечно, Марли. Он расположился лагерем у ее постели, разложив вокруг огромное количество игрушек — на случай, если Дженни передумает, вскочит с постели и захочет с ним поиграть. Ни днем ни ночью он не покидал свой пост. Придя домой, я заставал тетушку Аниту на кухне, занятую готовкой; рядом с ней сидел на детском стульчике Патрик. Затем я заходил в спальню — и видел там Марли: он клал голову на матрас, утыкался носом Дженни в плечо, и она читала или дремала, обняв его за могучую шею.
Наконец — Дженни оставалось лежать еще целый месяц — тетушка Анита собрала чемодан, расцеловала нас на прощание и укатила. Она и так задержалась у нас гораздо дольше, чем собиралась; дома ее ждал муж, и, возможно, она не так уж шутила, когда уверяла, что боится, как бы он без нее не одичал.
Я делал все, что мог, чтобы удержать семейный корабль на плаву. Вставал на рассвете, купал и одевал Патрика, кормил его завтраком, гулял с ним и с Марли. Затем отвозил его к Сэнди, а сам ехал на работу. В обеденный перерыв возвращался домой, чтобы покормить Дженни, отдать ей почту, вывести во двор Марли и хоть немного прибраться в доме, который понемногу начал зарастать грязью. Дженни, наблюдая за моими усилиями, вертелась в кровати и тяжело вздыхала. Вся сила воли требовалась ей, чтобы не вскочить с постели и не начать наводить порядок по-своему. Вечером, уложив Патрика, я отправлялся за продуктами и порой возвращался за полночь. Мы жили на консервах, готовых блюдах и макаронах.
Наконец на тридцать пятой неделе беременности Дженни в дверь к нам позвонила медсестра из больницы.
— Поздравляю, милочка, — сказала она. — Вы прошли через это. Теперь вы свободны.
Она отключила насос, извлекла катетер, забрала монитор и вручила Дженни письменные предписания врача. Теперь Дженни могла вернуться к нормальной жизни.
Дженни с восторгом окунулась в привычную жизнь — таскала на руках Патрика, выгуливала Марли, занималась домашней работой. В тот же вечер мы отпраздновали ее освобождение в индийском ресторане, а затем пошли на выступление юмориста в местный клуб. На следующий день праздник продолжился — мы все трое отправились в греческий ресторан. Однако не успели нам подать жаркое, как у Дженни начались роды. От каждой схватки она буквально сгибалась пополам. Мы позвонили Сэнди и помчались домой, чтобы передать на ее попечение Патрика и Марли. Пока я метался по дому, собирая сумку, Дженни ждала меня в машине; она скорчилась на сиденье и тяжело дышала. К тому времени, когда мы добрались до больницы и оказались в приемном покое, матка Дженни расширилась на семь сантиметров. А вскоре — не прошло и часа — я держал на руках своего новорожденного сына, здоровенького и крепкого, с круглыми красными щечками и любопытными глазками.