Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 113)

Оба мы оказались словно созданы для родительства. Мы легко укладывались в его ритмы, наслаждались его простыми радостями, а неприятности встречали с улыбкой, зная, что скоро они уйдут в прошлое и превратятся в забавные воспоминания. У нас было все, что только можно пожелать. Обожаемый сын. Невыносимый, но такой любимый пес. Домик у моря. И конечно, любовь. А в ноябре редактор нашей газеты дал мне колонку — возможность три раза в неделю писать обо всем, что меня интересует. Словом, жизнь наша была прекрасна, и, когда Патрику исполнилось девять месяцев, Дженни заговорила о втором ребенке.

— Ну, не знаю, не знаю… — неуверенно откликнулся я. Оба мы хотели еще одного ребенка, но о сроках пока не задумывались. — Может быть, ты просто перестанешь пить таблетки — и посмотрим, что получится?

— Ага! — усмехнулась Дженни. — Старая добрая школа планирования семьи: «Что будет, то и будет».

Так мы и сделали. Если Дженни забеременеет в следующем году, решили мы — это будет вполне нормально.

— Полгода на то, чтобы забеременеть, девять месяцев на вынашивание — значит, между родами пройдет два года, — подсчитала Дженни.

И я согласился, что это вполне нормально. Два года — долгий срок. Почти вечность.

На следующей неделе у Дженни не пришли месячные.

Глава седьмая

Крик в ночи

Вместе со следующей беременностью к Дженни вернулись ночные приступы голода.

— Нет ли у нас «сникерса»? — поинтересовалась она как-то после полуночи.

Похоже, мне предстоял очередной визит в ночной универмаг. Я подозвал свистом Марли, нацепил на него поводок и вышел из дома. За углом на стоянке нам встретилась хорошенькая блондинка с ярко-сиреневой помадой на губах и на таких шпильках, каких я еще никогда не видывал.

— Ах, какой миленький! — проворковала она. — Привет, пушистик! Как тебя зовут?

Марли был счастлив новому знакомству; мне пришлось изо всех сил натянуть поводок, чтобы он не выпачкал своими лапищами ее белый топик и пурпурную мини-юбку.

Пока мы болтали, я спрашивал себя, что эта милая девушка делает одна на Дикси-хайвей в такой час. Непохоже было, что у нее здесь машина; и в то, что она идет в магазин или из магазина, тоже верилось с трудом. В этот миг к нам подъехала машина. Окно ее приоткрылось, оттуда высунулся пожилой толстяк.

— Это ты Хезер? — спросил он.

Девушка смущенно улыбнулась мне, словно говоря: «Вот на что приходится идти, чтобы платить за квартиру».

— Мне пора, — проговорила она, садясь в машину. — Пока!

— Смотри не влюбись, Марли, — со вздохом сказал я, глядя им вслед. — Тебе такое удовольствие не по карману.

Не мне одному приходилось наблюдать, как женщины торгуют своим телом на Дикси-хайвей. По жалобам местных жителей полиция начала облавы: женщины-полицейские, замаскированные под проституток, останавливались на углах и ждали, пока потенциальный клиент попадется на приманку.

Одних проституток и их клиентов мы могли бы стерпеть, но на этом местный криминал не исчерпывался. С каждым днем в нашем районе становилось все опаснее. Патрику не было еще и года, когда в нашем квартале произошло убийство. Жертвой стала одинокая пожилая женщина. Она жила в первом доме по Черчилль-роуд, напротив круглосуточной прачечной; я знал ее в лицо и, встречая на улице, с ней здоровался. Убил ее грабитель, забравшийся в дом ради денег. Полиция быстро его вычислила — он околачивался в зале игровых автоматов. В его карманах нашли шестнадцать долларов с какой-то мелочью. Цена человеческой жизни.

В такие минуты мы особенно радовались тому, что в нашей жизни есть Марли. У нас был ребенок и вскоре ожидался еще один. Мы не могли больше наплевательски относиться к собственной безопасности. Мы с Дженни часто размышляли о том, как поведет себя Марли, если кто-то попытается напасть на нас или на малыша. Я склонялся к мысли, что наш пес — пацифист и самое страшное, что он сможет сделать с врагом — зализать до смерти. Дженни в него верила и не сомневалась, что в трудную минуту преданность нам позовет его в бой. Но однажды ночью Марли разрешил наши споры раз и навсегда.

В тот вечер, посмотрев одиннадцатичасовой выпуск новостей, я прогулялся с Марли во дворе, взглянул на спокойно спавшего в колыбельке Патрика, выключил свет, лег в постель рядом с Дженни и через несколько минут уже спал глубоким сном. Марли, как всегда, испустив шумный вздох, устроился на полу у кровати и тоже мгновенно заснул.

Из царства Морфея меня вырвал пронзительный резкий звук. Меня подбросило на кровати: сна как не бывало. Марли тоже вскочил и насторожился. Крик. Громкий женский крик — звук, который ни с чем не спутаешь. В нем звучали ужас и отчаяние. Сомнений не было: женщина попала в беду.

— Пошли, парень! — прошептал я и встал с кровати.

— Не ходи! — послышался из темноты голос Дженни. Я и не заметил, что она тоже проснулась.

— Позвони в полицию, — сказал я. — Я буду осторожен.

Надев на Марли «удавку», в одних трусах я вышел на порог — и увидел темную фигуру, убегавшую по направлению к каналу.

Снова раздался вопль, подобные которому я прежде слышал лишь в фильмах ужасов. В соседних домах начали зажигаться огни. Из дома напротив выбежали двое молодых людей, оба в одних трусах, и побежали в ту сторону, откуда доносились крики. Я последовал за ними, крепко держа поводок Марли. Они остановились на лужайке в нескольких домах от нас, а затем бросились обратно.

— Помогите девушке, она ранена! — крикнул один из них.

— Мы — за ним! — добавил другой.

И они умчались.

Я отпустил ошейник Марли и бросился туда, откуда доносились крики. Через три дома от нас я увидел нашу соседку, семнадцатилетнюю Лайзу — милую девушку с золотистыми волосами до плеч. Она жила с разведенной матерью, которая работала медсестрой в ночную смену; с ее матерью я пару раз разговаривал, но дочь знал только в лицо. Лайза стояла, согнувшись, посреди улицы; из груди ее вырывались прерывистые всхлипы. Руки она прижимала к груди; меж пальцев на блузке расплылось кровавое пятно.

— Он сказал: «Не ори, а то пырну»… — задыхаясь от рыданий, объяснила она. — Но я закричала, и он ударил меня ножом. — Подняв футболку, она показала мне кровоточащую рану.

Я положил руку ей на плечо, чтобы успокоить; ноги ее подкосились, и она бессильно привалилась ко мне. Я осторожно усадил ее на мостовую и сел рядом, поддерживая ее за плечи. Она все повторяла:

— Он велел мне не кричать…

— Ты молодчина, — отвечал я. — Ты его отпугнула.

Ясно было, что она впадает в шоковое состояние. «Где же „скорая помощь“? Скорее!» Я утешал ее, как собственного ребенка: гладил по голове и по щекам, утирал ладонью слезы. Она слабела на глазах, но я просил ее держаться.

— Все будет хорошо, — говорил я, хотя сам был в этом не уверен.

Казалось, мы просидели на мостовой несколько часов — хотя из позднейшего полицейского рапорта следовало, что прошло всего три минуты.

Не сразу я вспомнил о Марли. Когда я поднял глаза, он стоял метрах в пяти от нас, повернувшись мордой к улице; в его позе чувствовалась какая-то угрюмая решимость, какой я никогда прежде не видывал. На холке вздулись мускулы, челюсти были крепко сжаты, шерсть на загривке вздыбилась. Передо мной стоял бойцовый пес, пес-телохранитель, готовый ринуться в атаку. В этот миг я осознал, что Дженни права. Если бандит вернется — нет сомнений, что Марли будет драться с ним смертным боем, но не подпустит его к нам. При этой мысли на глаза у меня навернулись слезы. Собака — лучший друг человека? Видит бог, так оно и есть!

— Полиция уже едет, — говорил я девушке. — Держись, милая. Пожалуйста, держись.

Наконец появились полицейские, а вслед за ними «скорая помощь» со стерильными бинтами и кровоостанавливающими тампонами. Я уступил им место, рассказал полиции все, что знал, и вернулся домой — Марли бежал впереди.

Дженни встречала меня у дверей: вместе, стоя у окна, мы наблюдали за драмой, разворачивающейся на нашей улице. Наш квартал казался сценой из боевика. Над головой кружил полицейский вертолет. Копы перекрыли дороги и окружили квартал. Но все их усилия были напрасны: подозреваемого так и не поймали. Наши соседи, бросившиеся в погоню, потом рассказывали мне, что даже не видели его.

Наконец мы с Дженни вернулись в постель.

— Мы можем гордиться Марли, — сказал я ей. — Странно, но он каким-то образом понял, насколько все серьезно. Почуял опасность — и превратился в совершенно другого пса.

— Я же тебе говорила! — ответила она.

Действительно, моя жена оказалась права.

Для криминальной ситуации в Южной Флориде характерно, что нападение на девушку-подростка у дверей ее собственного дома заняло в утренних газетах от силы шесть строчек. В «Сан-Сентинел» не упомянули ни обо мне, ни о Марли, ни о парнях из соседнего дома, которые в одних трусах гнались за преступником. О других соседях, набравших 911, тоже не было сказано ни слова. В Южной Флориде такие истории никого не удивляют. Подумаешь, удар ножом!

Нож пронзил легкое Лайзы; пять дней она провела в больнице и еще несколько недель лечилась дома. Мать рассказывала соседям о состоянии ее здоровья, но сама Лайза не показывалась. Я беспокоился о том ущербе, какой могло нанести это нападение ее психике. Сможет ли она теперь без страха выходить на улицу? Линии наших жизней сплелись всего на три минуты, но я чувствовал себя кем-то вроде ее старшего брата. Мне хотелось убедиться, что с ней все в порядке.