Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 103)

Мы были молоды. Мы были влюблены. Мы почти не расставались. Шли первые месяцы брака — время, когда жизнь кажется безоблачной.

И вот однажды январским вечером 1991 года, за ужином, мы с женой решили ответить на объявление, которое прочли в «Палм-Бич пост».

Сам толком не могу понять, зачем мы это сделали. За несколько недель до этого, проснувшись на рассвете, я обнаружил, что лежу в одиночестве. Поднявшись с постели, я нашел Дженни на террасе нашего скромного бунгало: она сидела за стеклянным столиком, склонившись над газетой.

Ничего необычного в этой сцене не было. «Палм-Бич пост» не только была местной газетой, но и доставляла нам добрую половину заработка. Мы с женой были журналистами. Дженни писала статьи в «Пост», в раздел «Горячая тема», я трудился репортером в конкурирующей южнофлоридской газете «Сан-Сентинел», редакция которой находилась в Форт-Лодердейле, в часе езды от нас.

Но этим утром Дженни уткнула нос в платные объявления. Подойдя поближе, я увидел, что она старательно обводит кружком заголовок раздела: «Домашние животные. Собаки».

— Так-так, — проговорил я ласковым голосом новоиспеченного мужа. — Чем это ты тут занимаешься?

— Все из-за того цветка, — ответила она.

— Цветка? — повторил я.

— Того идиотского цветка, который мы с тобой загубили.

Мы? Я не собирался развивать эту тему: вообще-то купил цветок я, а вот загубила его Дженни. Однажды вечером я удивил ее роскошной диффенбахией с разлапистыми изумрудно-палевыми листьями.

— По какому случаю? — спросила она.

Никакого особого случая не было: просто мне захотелось еще раз показать жене и почувствовать самому, какая классная штука семейная жизнь.

Жена пришла в восторг и от моего жеста, и от цветка… и немедля принялась топить бедное растение в своей заботе. В прямом и переносном смысле. Исходя из предположения, что все живые существа нуждаются в воде, но, как видно, забыв, что воздух для них тоже не лишний, она устраивала диффенбахии ежедневный потоп.

— Смотри не утопи ее, — предупреждал я.

— Да-да, — отвечала она, опрокидывая в горшок очередные литры воды.

Диффенбахия начала хиреть и чахнуть. Чем хуже ей становилось, тем более рьяно Дженни ее поливала, пока бедняга не сгнила заживо. И вот теперь мысль моей жены каким-то таинственным образом сделала скачок от мертвого цветка в горшке к живому щенку из объявления. «Убил цветок — купи щенка!» — замечательный образчик женской логики.

Приглядевшись внимательнее к газете, лежавшей на столе, я увидел, что Дженни отметила тремя жирными красными звездочками одно объявление. Оно гласило: «Щенки лабрадора, палевые. Чистая линия Американского клуба собаководства. Можно увидеть родителей».

— Подожди-подожди, — сказал я. — Объясни, пожалуйста, еще раз, зачем тебе щенок и при чем тут диффенбахия?

— Понимаешь, — жалобно ответила она, — я так старалась, а что из этого вышло! Даже какой-то дурацкий комнатный цветок у меня не выжил! — И, глубоко вздохнув, перешла к главному: — Если у меня даже цветок не выжил, как же я смогу вырастить малыша?

«Детский вопрос», как мы это называли, занимал в жизни Дженни важное место, и день ото дня все большее. Мы познакомились через несколько месяцев после окончания колледжа в маленькой газетке в Западном Мичигане: в то время мы совсем не чувствовали себя взрослыми. Для обоих это была первая серьезная работа. Мы вели себя словно дети, вырвавшиеся из-под родительской опеки: питались исключительно пиццей, поглощали огромное количество пива и совершенно не думали о том, что молодость, свобода и возможность беспрепятственно есть пиццу и пить пиво когда-нибудь закончатся.

Шли годы. Едва мы начали встречаться, как работа разбросала нас по разным уголкам восточных Соединенных Штатов. Сначала мы жили в часе езды друг от друга. Потом — в трех часах. Потом — в восьми, потом — в сутках. Когда мы оба наконец осели в Южной Флориде и смогли пожениться, ей было уже под тридцать. Все ее подруги обзаводились детьми. Тело ее требовало материнства. Возможность продолжить свой род, казалось, никуда не денется, но время уходило.

Я наклонился и поцеловал ее.

— Глупости, — сказал я не очень убедительно, потому что понимал: вопрос серьезный.

Оба мы знали, что когда-нибудь обзаведемся детьми, но готовы ли мы к этому? Дети — это же так серьезно и так… так… да что греха таить? — страшновато.

— Вот я и подумала, — грустно улыбнувшись, проговорила Дженни, — может быть, сначала потренируемся на щенке?

Пасмурным вечером мы выехали из города. Я так и этак обдумывал наше решение завести собаку. Это огромная ответственность, особенно для людей, которых целыми днями не бывает дома. Но мы знали, на что идем. Оба мы росли в домах, где были собаки, и очень их любили. Еще в первые дни нашего романа, когда о детях и помину не было, мы рассказывали друг другу о том, какие собаки были у нас в детстве, как мы по ним скучаем, и обещали друг другу непременно завести пса, как только у нас появится собственный дом и налаженная жизнь.

Теперь у нас было и то и другое.

Чудесный маленький домик на чудесном огороженном участке в десять соток — как раз то, что нужно для собаки. И место — лучше не придумаешь: тихий пригород в полутора кварталах от канала, отделяющего густонаселенный Западный Палм-Бич от особняков Восточного Палм-Бич. В конце нашей улицы, Черчилль-роуд, простирался парк; вдоль канала тянулась на несколько километров асфальтовая дорожка. Идеальное место.

Дом, построенный в пятидесятых годах, хранил очарование старой Флориды — грубо оштукатуренные стены, камин, большие окна и стеклянные двери, ведущие на террасу. Дворик был маленьким тропическим раем, полным пальм, бромелий и авокадо. Над всем возвышалось манговое дерево, каждое лето с грохотом сбрасывавшее свои увесистые плоды.

Бунгало с двумя спальнями и одной ванной мы купили через несколько месяцев после свадьбы и немедленно решили устроить в нем ремонт. В первый же вечер на новом месте мы сняли ковры и вытащили их на улицу. Под коврами обнаружился девственно чистый дубовый паркет. Мы шлифовали и полировали его, пока он не заблестел, как зеркало. Затем отправились по магазинам и выкинули большую часть двухнедельной зарплаты за персидский ковер ручной работы.

Объединенными усилиями мы навели в доме идеальный порядок. Теперь — и в этом была железная логика — настало время поселить здесь четвероногого жильца с острыми когтями, большими зубами и не очень хорошим знанием английского, чтобы этот порядок снова полетел в тартарары.

— Не гони, ковбой! Как бы нам не проехать мимо, — нахмурилась Дженни.

Наш путь лежал в чернильно-черной мгле по бывшим болотам, после Второй мировой войны осушенным для сельскохозяйственных нужд, а затем заселенным жителями пригородов.

Как и предсказывала Дженни, вскоре фары нашей машины осветили почтовый ящик с написанным на нем адресом — именно тем, который был нам нужен. Я свернул на гравийную дорогу, ведущую к большому деревянному дому. У дверей нас встретила женщина средних лет по имени Лори: вокруг нее вертелся крупный палевый лабрадор.

— Это Лили, счастливая мать, — представила нам ее хозяйка.

Лили была воплощением идеального лабрадора — веселая, дружелюбная, благовоспитанная и необыкновенно красивая.

— А где отец? — спросил я.

Женщина на мгновение замялась:

— А, Сэмми-бой? Он где-то здесь, — и быстро добавила: — Вам, наверное, не терпится увидеть щенков.

Она провела нас через кухню в кладовку, превращенную в детскую. Пол был устлан газетами, а в углу, в невысокой коробке, прыгали, стараясь получше разглядеть незнакомцев, девять крошечных щенят.

— Боже мой! — ахнула Дженни. — Какие же они лапочки!

Мы сели на пол, и щенки тут же облепили нас со всех сторон. Гордая мамаша радостно прыгала вокруг. По дороге мы с Дженни договорились о том, что лишь посмотрим на щенков, расспросим их хозяйку, но брать никого не будем.

— Нельзя брать щенка по первому попавшемуся объявлению, — говорил я. — Сначала надо все хорошенько обдумать.

Но теперь не прошло и минуты, как я ясно понял: без золотистого клубочка мы отсюда не уйдем!

Лори оказалась заводчицей-любительницей. Она разводила щенков, потому что это занятие ей нравилось. Лори держала всего одного кобеля и одну суку. Оба происходили из чистых линий: мы удостоверились в этом, заглянув в их родословные. Этот помет стал для Лили вторым — и последним: после этого она должна была уйти на покой. Оба родителя жили в доме, так что потенциальный покупатель мог познакомиться с ними и по ним судить о детях, хотя нам так и не показали отца щенят.

Помет состоял из пяти девочек, из которых четыре были уже обещаны будущим хозяевам, и четырех мальчиков. За оставшуюся девочку Лори просила четыреста долларов, за мальчиков — триста семьдесят пять. Один парнишка, кажется, особенно нами заинтересовался. Он карабкался нам на колени, помогая себе зубами, затем цеплялся когтями за рубашку и тянулся вверх, чтобы лизнуть нас в лицо.

— Этого отдам за триста пятьдесят, — сказала заводчица.

— Какой милый мальчик, да еще и со скидкой! — проворковала Дженни, истинная фанатка всевозможных скидок.

Я не мог не согласиться: парень в самом деле был чертовски обаятелен. И похоже, не дурак: не успел я оглянуться, как этот паршивец сжевал ремешок от моих часов!