Мэри Кац – Ты ко мне вернешься, жена (страница 11)

К счастью, моя соседка тоже не спешит к доверительной беседе. Едва от нас уходит врач, как она тянется к мобильному, гипнотизируя его несколько минут, и, только лишь шумно вздохнув и прикрыв на секунду глаза, она нажимает на кнопку вызова.

— Алёш?.. Ты где? Врачи говорят, нужно, чтобы кто-то принёс… — она замолкает, начиная прикусывать нижнюю губу. — Да, понимаю, работа… Нет, я не давлю… Нет, что ты… я не хотела тебя беспокоить, напоминать… Ладно. Хорошо.

Внутри меня что-то сжимается, когда девушка отворачивается к стенке, а через пару минут я замечаю, как её плечи слегка вздрагивают, и раздается характерный звук, который она пытается заглушить, уткнувшись головой в подушку.

Каким бы ни был Марат, но я не плакала. Он никогда не сказал бы «у меня работа». Он бы спросил: «Что именно нужно?» Или просто прислал бы человека, не тратя слов. Потому что для него вопросы семьи — это не обсуждение, это исполнение. Он решал бы, а не разговаривал.

Мысль обжигает. Я всегда это подсознательно знала, но сейчас, услышав отговорку мужа соседки, понимаю это с новой силой.

День тянется мучительно медленно. Боль сменяется онемением, мысли ходят по кругу: Марат, его молчание, слова Игоря о «другой», ребёнок под сердцем, которого он, получается, не хочет. Измученная мыслями, я почти засыпаю, когда в палату врываются новые звуки. Резкий голос и шуршание пакета.

— Мам… — тихо тянет моя соседка по палате, жестом указывая на меня сидящей ко мне спиной женщине. — Тише, прошу. Мы же не одни.

Женщина мельком бросает взгляд на меня, чуть плотнее сжав губы и придвигаясь ближе к кровати дочери.

— Ну что, где Алёша-то твой? — в голосе звучит раздражение и укор. — Или опять дела?

— Мам, не сейчас, пожалуйста…

— А я говорила, что он проходимец! Говорила, что ничего путного не выйдет! Никогда не слушаешь меня! Теперь ни образования, ни денег, ни работы! Мне уже показали список препаратов, которые тебе сейчас нужны. Ты даже понятия не имеешь, сколько они стоят! Всё на мои плечи сбросила!

— Мам, прошу…

— Чего ты просишь? Снова денег взаймы? До очередной его получки? Какой по счету? — девушка отводит глаза в сторону, а я ощущаю себя лишней. Если бы не капельница, я бы ушла. Сейчас ей явно неудобно, признаться, мне тоже. Быть свидетелем чужих разборок — так себе чувства. — В этом возрасте уже дети должны помогать, а ты всё ещё на мать надеешься. В могилу пытаешься быстрее её вогнать.

— Зачем ты так? — тихо, сложив руки на животе и рассматривая его, произносит Настя.

— А как? Когда ребёнок родится, ты с ним по съёмным углам продолжишь мыкаться? Я тебя предупреждала! А ты — «мама, отстань, я сама всё знаю». Ну вот, знаешь теперь? Держи знание. Денег, кстати, у меня нет. Сама в долгах из-за ремонта. Сама понимать должна, Нюточку в следующую субботу сватать придут, а у нас ремонт ещё при бабушке делали. Всё что могла, принесла. В остальном сами справляйтесь. Взрослые. Скоро сами родителями будете.

В голове непроизвольно появляется образ моей матери. Она не любит Марата. Никогда не любила. Но в поддержке не отказывала. Не ставила в приоритет какого-то одного ребёнка. Меня или Димку. Для неё мы все были равны. “БИла” она словами, но всё равно помогала.

После ухода женщина оставляет за собой неприятный след. Её дочь попала на сохранение. Как оказалось, у неё есть проблемы со здоровьем, но то, как повела себя её мать, заставляет меня взглянуть совсем иначе на свою семью.

До вечера Настя лежит, отвернувшись к стенке, а я даже не знаю, чем именно ей помочь. Не знаю, что именно говорить в таких случаях. Странно, но за всё время я ещё никогда не была в подобной ситуации.

Вечер приносит краткий визит и самого «Алёши». Он появляется, пахнущий потом и усталостью, ставит на тумбочку пакет, издаёт несколько обрывистых фраз о деньгах и документах «завтра». Его поцелуй в макушку Насти похож на штамп в ведомости. Он здесь физически, но его мысли — где-то далеко, вероятно, уже на работе или с друзьями. Он выполняет минимум, необходимый, чтобы не прослыть окончательным подлецом. И уходит.

Я наблюдаю за Настей. Она не плачет. Она просто смотрит в пустоту. И в этот момент я с абсолютной, кристальной ясностью представляю Марата на его месте.

Мой Марат не просто вошёл бы — он бы заполнил собой всё пространство. Он бы не спрашивал, что нужно — он бы уже всё знал или выяснил за две минуты. Он бы подошёл, и его присутствие одно ощущалось бы как защита. Он бы мог быть яростным, тираничным, невыносимым… но он НЕ БЫЛ БЫ РАВНОДУШНЫМ. Он не отмахнулся бы. Не пожалел бы денег. Не сделал бы одолжение. И самое главное — вокруг него не было бы этих жалких, грызущих друг друга людей. Его мир, даже со всеми его опасностями, был бы крепче. Надежнее. И внезапно я понимаю страшную вещь: я готова принять его ярость, его диктат, его собственнический инстинкт — лишь бы не это вот ледяное безразличие, которое мне приписывают, и не это болото беспомощности. Лишь бы не быть Настей, которую все — и муж, и мать — только пинают, когда она упала.

Отчаяние, копившееся неделями, начинает медленно переплавляться во что-то другое. Не в надежду — ещё нет. В ясность. Я не знаю, что происходило с ним эти три недели. Не знаю, почему он молчал. Игорь говорит, что у него другая. Но… голос Игоря — это всё, что у меня есть. А что, если?.. Что, если это не вся правда? Или, что страшнее, — что если это ложь? Мысль возникает осторожно, как первый луч в тёмной комнате.

Я так устала от догадок, от обиды, от этой разрушительной пассивности. Я ношу под сердцем его ребёнка. Я — его жена. У меня есть право на прямой вопрос. Не через Игоря. Не через намёки. Я должна услышать ответ из его уст. Увидеть его глаза, когда он узнает о ребёнке. Или когда подтвердит, что ему всё равно.

Решение созревает внезапно и кажется единственно верным. Я медленно поднимаю руку и нажимаю кнопку вызова врача.

Глава 15

Я нажимаю кнопку вызова. Моё сердце колотится, отдаваясь звоном в ушах. Шаги за дверью раздаются довольно быстро. Дверь распахивается, и в проёме появляется молоденькая санитарка. В спешке её волосы растрепались, и она старается их на ходу поправить в хвост.

— Олеся Дмитриевна? С вами всё в порядке?

— Да… да, всё. Мне нужен телефон. Мой личный. Он в камере хранения. Я должна позвонить.

Санитарка смотрит на меня с лёгким недоумением, но кивает.

— Сейчас я схожу, узнаю. Только лежите спокойно, не волнуйтесь.

Она выскальзывает обратно, а я откидываюсь на подушку, пытаясь унять дрожь в руках. Настя с соседней койки смотрит на меня с опаской. Со стороны я выгляжу, наверное, как сумасшедшая. Целый день молчала, а сейчас просто вскочила и требую свой телефон.

Я пытаюсь улыбнуться ей, но получается плохо. Мне нужно сосредоточиться. Продумать слова.

Что я скажу?

«Марат, это я. Я в больнице».

«Марат, у меня угроза выкидыша».

«Марат, у нас будет ребёнок».

«Марат, где ты? Почему молчишь?»

Каждое предложение кажется минным полем. Каждое может взорвать то хрупкое «после», которое началось с его исчезновения.

Но хуже молчания уже не будет. Я поняла это, глядя на Настю. Поняла, глядя на пустоту в её глазах после визита матери и мужа. Я не хочу этой пустоты. Я предпочту его ярость. Его холод. Даже его безразличие, но он должен это сказать мне.

— Олеся Дмитриевна, насчёт вашего телефона… — она замирает, переминаясь с ноги на ногу. — В камере хранения сказали, что ваши личные вещи, включая телефон и сумку, сразу же забрал ваш муж.

Холодная волна катится от макушки к пяткам.

— Кто забрал? — растерянно хлопаю глазами, замечая, как женщина выпрямляется.

— Муж, как я поняла. Подписался в ведомости. Игорь Леонидович.

Мне требуется пара секунд, чтобы понять, кто именно забрал мои вещи. Игорь, не Марат.

Хочу возразить, поправить санитарку, но… вовремя останавливаюсь. Не хочу навредить Игорю. Он помог мне. Привёз сюда. Всё организовал. Не хочу, чтобы его обвинили в чём-то.

— Простите, мне нужно позвонить. Это… срочный вопрос. Пожалуйста. Можно со служебного? Или с вашего? Я заплачу.

Санитарка колеблется, но, видя моё лицо, в конце концов кивает. Через пять минут она приносит старый кнопочный аппарат.

Я выхожу в коридор, чтобы мне никто не мешал. Ни взгляд соседки, ни лишние расспросы санитарки.

Мои пальцы дрожат, набирая знакомый номер, который я знаю лучше своего. Короткие гудки. Потом — автоматический голос: «Абонент временно недоступен». Я сбрасываю и набираю снова. Тот же результат.

Паника, острая и липкая, подкатывает к горлу. Я делаю глубокий вдох, кладу ладонь на живот.

«Только не сейчас. Только не волноваться ради него», — мысленно успокаиваю себя, делая глубокий вдох.

Я набираю номер его рабочего телефона. Сердце бешено колотится, пока идут гудки.

— Офис Волкова Марата Руслановича, — отвечает женский голос.

— Анна, это Олеся, — произношу, чтобы голос не дрожал. — Олеся Дмитриевна… здравствуйте. Чем могу помочь?

— Мне срочно нужен Марат.

— Он на выездном совещании. В офисе его нет.

Я выдыхаю. Он жив. Он на совещании. Чувство облегчения такое острое, что я на миг закрываю глаза. Значит, не в больнице, не в коме… Он просто занят.

— П-почему у него телефон отключен? — вопрос срывается сам собой, я даже не успеваю подумать.