Мэри Эго – Цепная лисица (страница 3)

Алек отпрыгнул в сторону, ошалело потирая затылок. Хвост прижался к ногам, а уши к голове.

— Что ты делаешь?! Тебя кто… кто научил?! — зашипел он. — Чокнутая лисица!

Меня словно током прошибло, я подалась вперёд, но Алек оттолкнул меня так испуганно, что я шлёпнулась на пол и уже снизу смотрела, как рыжий Пёс улепётывает, словно за ним гонится чума.

Пришлось закусить щёки, чтобы утихомирить судорожное дыхание и приглушить обиду. Алек не виноват, что я прицепилась, как репейник. Не виноват, что схожу с ума, если не вижу его хотя бы неделю. А между тем, дружба давно канула в лету. С того самого дня на крыше.

Почему он назвал меня лисицей? Может ли быть, что не случайно? Что если он тоже видит зверей? Что если все всегда их видели, кроме меня? Вот была бы злая шутка…

Сегодня Алека поймать вряд ли удастся. Да и подходить боязно. Вдруг снова будет в ответ раздражённый тон и скрещенные руки. Смешно и грустно, что и поговорить больше не с кем, кроме того, кто тебя избегает.

Ничего не оставалось, как подняться на ноги и отряхнуться. Предстояло отсидеть ещё две пары, и можно будет, наконец, вернуться домой и спрятаться в уютном свечении монитора. А может, ну её эту учёбу? Всё равно в этом месяце стипендии не видать, а натыкаться на презрительный взгляд Алека — себе дороже. Унизилась я хорошенько… можно мастер-классы давать!

Кивнув своим мыслям, я побрела к выходу из Университета — широкой каменной арке, сразу за которой начиналась городская улица. Уже у самого выхода я неожиданно заметила худощавую фигуру старосты. Тот увлечённо беседовал с деканом, зверем которого оказалась ящерица.

“Вот чёрт! Теперь меня точно выпнут”, — в панике подумала я, пробираясь к выходу.

Я надеялась проскочить незамеченной, но серый зверь старосты повёл носом и уставился в мою сторону. Ящер тоже повернул голову. Его приплюснутая чешуйчатая морда напоминала инопланетное чудище. Из безгубого рта показался раздвоенный красный язык. Взгляд жёлтых глаз буквально пригвоздил меня к месту, будто муху иголкой.

Декан и староста всё ещё беседовали. Сквозь дымку я видела их обращённые к друг другу лица, но звериные морды следили вовсе не за разговором. А за мной.

Лиса заскулила, как потерянный детёныш. Наверняка, эти двое говорили про меня… От недобрых предчувствий холодом обдало спину. Тяжесть взглядов ощущалась физически, точно мне на плечи давили кулаки в стальных перчатках. В воздухе пахло угрозой. Но вот, арка, наконец, была пройдена, и я понеслась к остановке, спряталась за её стеклянными перегородками и только теперь перевела дыхание.

Страх сжимал горло, как заводное стучало сердце. Хотела бы я никогда больше не встречаться с Койотом. Но что-то подсказывало — если он захочет, сам найдёт, как бы не пряталась.

Всё ещё дрожа, я запрыгнула в автобус и без сил повалилась в свободное место. На миг прикрыв веки, я вновь увидела глаза-иглы Ящера и оскал Койота. Кто-то тронул плечо, и я подпрыгнула на месте. Лошадиная голова покачивалась сверху, как музейное чучело. Слюнявые губы прошлёпали:

— Как не стыдно? Уступите пожилой женщине место!

Я спрятала лицо в ладонях и заплакала. Это были самые горькие слёзы в моей жизни.

Сцена 2. Сон

Темнота обступает плотным кольцом, к ушам едва пробиваются звуки. Кто-то распахивает скрипучую дверь, ведущую на крышу, и тьму, точно дым, вытягивает наружу.

Под звёзды первым выбегает совсем юный парень: со вздёрнутым носом, тёмно-рыжими вихрами и крупной родинкой у глаза. Парень весь светится, словно в груди у него живёт собственное Солнце. На фоне звёздного неба и одинокой, обшарпанной крыши, парень кажется бесконечно чуждым. Но вот, к нему выходит девушка, берёт за руку, и всё становится на свои места.

Парень подкидывает каменные крошки и, расставив руки, ходит по самому краю пятиэтажки. Ему неведом страх. Смерть и болезни — это про кого-то другого. Может даже про другой мир. Про другую реальность. Отражая глазами звёзды, девушка влюблённо смотрит на бесстрашного парня. Она ниже ростом и кажется младше. У неё крупные, как мармеладные дольки, губы. Ресницы, тяжёлые от туши, отбрасывают на щёки длинные тени. Она что-то счастливо кричит, показывая миру крупные передние зубы и щербинку между ними.

Время ускоряется. Так всегда бывает, когда эти двое вместе, но в этот раз в воздухе разлилось предчувствие беды. Оно давит хрупкую радость, пока та не превращается в осколки. И вскоре улыбки подростков съедает злоба. Они с ненавистью кричат друг на друга. Ночь дрожит, звёзды падают стеной искр. Крутится мир, а парень шагает по самому краю. Ненависть чёрной тучей обнимает его за плечи. Крыша кренится, и парень с рыжими вихрами срывается в пустоту.

Мир замирает, осознав ошибку. Девушка кидается к краю. Слишком поздно, чтобы успеть… Она тянет руку, воя от страха. Она готова на всё, и её рука, словно по волшебству, вдруг удлиняется. Горящие, сотканные из светящегося дыма, пальцы хватают за шиворот застывшего в воздухе парня, и, через миг, он уже лежит на крыше рядом с девушкой.

Они оба кричат, но по разному: девушка — от боли и ужаса, парень — от страха и открывшейся правды.

Видение померкло, сон потерял очертания. Я с криком проснулась, снова дрожа, как тогда, несколько лет назад.

Заснуть удалось лишь под утро…

Сцена 3. Предупреждение

Кожа у меня была бледная, ближе к молочной. Голубые глаза смотрели угрюмо из-под отросшей чёлки. Губы — плотные, крупные, вечно яркие, как полоски непрожаренного стейка. Оскалилась сама себе — и между передними зубами обнаружилась щербинка. Так и не дошли руки поставить брекеты, а ведь сколько раз собиралась. Рост — чуть ниже среднего, фигура худощавая, но подтянутая, спасибо ненавистным стометровкам. Да, без особенных форм, но и плоской меня не назовешь. В общем, обычная. Мимо пройдёшь — не заметишь.

Я стиснула челюсти, сосредоточила взгляд. Отражение в зеркале выцвело, а на его месте проявилась белая вытянутая морда с умными жёлтыми глазами и блестящим носом. В пасти — клыки и влажный язык. Шерсть густела на шее и плотными волнами покрывала тело.

Я тронула себя за пушистые плечи, за бока. Это всё ещё было моё тело — тело человека, но покрытое белым мехом, с полукружиями когтей на вполне человеческих пальцах, и пастью, полной острых клыков. Если бы я сосредоточилась и прогнала образ лисы, то под пальцами снова обнаружилась бы человеческая кожа. Два в одном, как говорится…

Лиса и человек объединились, и всё же я различала свои чувства и её. Иногда мы действовали вместе, а иногда словно раздваивались, противореча друг другу. Я тянулась в одну сторону, лиса в другую — точь в точь двухголовая гидра… У других людей, как я заметила, было также.

Иногда человек и его зверь действовали заодно, как единое целое, а в другой миг показывали разные эмоции, смотрели в разные стороны, будто между ними случился рассинхрон, и они не могли договориться, что сделать и как действовать.

Что если зверь — это вроде рудимента? Забытый звериный предок, который всегда рядом, как часть тебя, и вместе с тем — отдельно?

Невольно мне вспомнился один мальчик из детства. Обычный паренёк, с которым мы познакомились в кружке рисования для младшеклассников. Не помню его имени, только прозвище полученное за белобрысую макушку — Репа. У Репы на ноге было шесть пальцев. Почему-то родители не стали удалять рудимент. Может быть они посчитали это забавным? Сын-мутант — вот так шутка… Или были из приверженцев “натурального подхода”.

В итоге, шестой палец гордо демонстрировался всем желающим в свободное от рисование время и был предметом всеобщей зависти. Палец умел сгибаться и вздрагивать от щекотки, но Репа как-то поделился, что хоть и чувствует прикосновения, не может до конца управлять лишним пальцем, что тот двигается по своему собственному усмотрению и желанию.

Репа однажды сказал, брезгливо рассматривая аномалию: “Словно пиявка к ноге присосалась”. Но подумав, добавил: “Но если эта пиявка делает меня особенным, то какая разница”.

Я думала про лису, как про свою собственную “пиявку”. Она делала меня особенной, была связана со мной. Я чувствовала её, как чувствую руку, но всё же не была способна ею управлять. Лиса могла испугаться, запаниковать или даже обрадоваться помимо моей воли. Единственное, что было мне доступно — это фокусировать собственное зрение и менять местами образы: человеческий и звериный. Но даже когда я не видела лису, она никуда не девалась. Просто была спрятана от моих глаз.

Прямо сейчас я стояла перед зеркалом второй час подряд и училась различать зверя. Увидеть его не составляло труда. Стоило расслабиться, отвлечься, и он приходил сгустком тумана. Комковался, обретал плотность и цвет, и вскоре облеплял меня, как вторая кожа. Руки удлинялись, лицо вытягивалось, по полу начинал недовольно метаться пушистый белый хвост. Затем, стиснув зубы, усилием воли я заставляла зверя блекнуть, распадаться, превращаться в едва заметную дымку.

Дымка повторяла очертания моего тела и не исчезала, как бы я не старалась. На ум приходило слово — аура. Интересно, не её ли изучают так называемые экстрасенсы и колдуны? Хоть я видела только дымку, Лиса всё ещё была здесь, я чувствовала её присутствие так же ясно, как и прежде.