Мелонг Эоа – Лемниската II (страница 8)
Вновь гудки…
— Что могло заставить саму госпожу Мо вспомнить о старине Джеке? — явное удивление в голосе и озадаченность некоторой неуместностью звонка повисла в воздухе.
— Джек, вода в пруду вновь стала мутнеть, мне нужна твоя помощь, — взгляд её стал отстранённым. Буйвол всё ещё лежал на дороге.
— Звёздное небо и кристальная чистота отражения небес для вас по-прежнему важны, госпожа Мо!? — Джека бьёт острая молния прямо в пах.
— Пруд чист, и луна в нём как в зеркале. Рыбы слишком много — пруд болен, — буйвол приподнялся и уставился прямо в лобовое стекло.
За приоткрытой дверью вода стекала кристальными нитевидными каплями по спине Билла, скользя всё ниже и ниже.
— Ваш пруд недавно лишился Императора… Кто затеняет зеркало ваших вод? — переведя дух с тревогой, произносит Джек.
Госпожа Мо шепчет лишь три слова. Ждёт.
Слова проваливаются.
Улетают в чёрную дыру рядом с сердцем. Телефон выскальзывает из его рук. Молния сворачивается в кольцо. Замирая.
Нарастает низкий, почти подземный раскатистый гул — будто где-то глубоко под корнями деревьев пробуждается титан, с хрустом разгибая окаменелый за тысячелетия позвоночник. Это не рык и не рёв, это сама почва стонет яростью через глотку bubalus bubalis грохочущим и раздирающим: «Бррррррррррррррр».
Она не выдерживает и орёт в трубку:
— Старый черт! У тебя будет всё! Ты наконец сможешь уехать из этой деревни! Новое имя, новая жизнь! Свой дом на Гавайях! Соображай быстрее, старый ты болван!
— Он согласен, мэм. Когда приступать? — опережает его Билл.
— Сейчас.
— Мы в деле, госпожа, мы оба в деле, — прохрипел Джек и застыл, уставившись в стену.
Взгляд полный ярости — это уже не глаза животного, а два раскалённых куска чёрного угля с лёгким прищуром, внутри которых тлеет тяжёлый блеск.
Он вдавливает этим взглядом в землю. Вес его ненависти физически прижимает, не давая вдохнуть.
И в этой неподвижной, каменной фиксации bubalus bubalis есть что-то пострашнее любого рыка: полное отсутствие сомнения.
Сама судьба уже всё решила.
Человек же ещё не успел это осознать.
«У двух холмов» «Сапфир… Луна… Ночь» — слова остались висеть в воздухе. Мотор завёлся, она резко рванула с места.
Багряно-алая, вязкая нить, цепляющая мелкий гравий и пыль, равнодушно тянулась вслед ускользающих вдаль колёс, оставляя одинокий раздавленный байк, пока не истончилась вовсе — забрав с собой тень угасающей жизни да пару брошенных таби на обочине.
Джек молча кинулся вниз по лестнице, к бару. Билл решительно последовал за ним.
Осколки прошлого стальной нитью разрезали тишину.
Слова, зарожденные, мгновенно аннигилировали, оставляя лишь гнетущую невысказанность.
Их взгляды, подобно двум фотонам с противоположной поляризацией, проходящих сквозь одну точку пространства, оставались в ортогональных состояниях и не вызывали интерференции.
«Они старались не пересекаться взглядами и не разговаривать».
В полночь два ангела смерти, вышедшие из вакуума нулевых колебаний бытия, локализовавшись в единственной необратимой траектории бытия, двинулись в путь.
Tabulae Smaragdinae.
Джунгли — зелёный бархатный карнавал, дыхание земли, чья кожа, пропитанная влагой, тянет к себе путников, как мать, зовущая своих детей.
Их заросли — лабиринт, вытканный богами, где каждая лиана — это жила, пульсирующая под красной глиной, а тени деревьев — молчаливые стражники, следящие за каждым движением усталых путников, прорывающихся сквозь Tabulae Smaragdinae — изумрудные скрижали.
Раскаты грома грянули вслед за восходящим солнцем, пока ещё глухие, неясные и далёкие.
— Байк помнит дорогу, Кео. Неподалёку несколько заброшенных хижин, за ними должен быть перекрёсток! — Сом старался перекричать шум мотора.
— Увидим скоро, так ли это! — вторил ему Кео, уворачиваясь от молодых стеблей диптерокарпов и колючих кустов Senegalia pennata, возникающих из ниоткуда зелёных стен, шелестящих словно тихий дождь и создающих замысловатые узоры на тропах.
Всполохи солнца, только приоткрывающего свои объятья, били пронзающими стрелами огненного света в самую глубину многовекового леса, следуя по пятам, обгоняя хранящих молчание angeli mortis — ангелов смерти, мчащих, повинуясь невидимому року, к перекрёстку судеб.
Тщетно глушили заранее они ревущие байки, предусмотрительно разделившись. Кео незримо ощутил чуждое присутствие почти мгновенно. Увидев две сумрачные тени с алеющим следом от мантий, тянущихся к самой преисподней.
— Держись крепче, — шепнул он Сому, — когда подам знак, делаешь вот так, — и Кео показал угол наклона. — Следи за руками, будь внимателен.
Сом молча кивнул.
Седые палачи с выжженными душами заняли позиции overwatch по флангам заросшего перекрёстка троп в джунглях.
Джек, на северо-восточном направлении, прильнул к Barrett MK22 в .300 Norma Magnum. Nightforce ATACR 7-35x56 на максимуме — ретика Tremor3 безжалостно держала упреждение на мотоцикле, летящем в ста пятидесяти метрах ниже. Глушитель утяжелял ствол.
Билл, южнее, в двухстах метрах, в гилли-костюме, споттил жертву — термальный бинокль показывал два горящих пятна вместо одного.
Радио молчало. Полный мрак тишины. Билл поймал солнце зеркалом: две короткие вспышки — цель идёт на убой.
Джек ответил одной длинной — вижу, готов.
Рёв байка разорвал влажный воздух джунглей, пыль взвилась красным облаком по глинистой тропе.
Билл не стал ждать. Он отложил бинокль.
Палец лёг на спуск — холодно, точно, без тени сомнения. В этот миг в нём не было ни следа человечности, только чистое, отточенное десятилетиями зло, готовое разорвать ещё одну жизнь и, растворившись в зелёном мраке джунглей, исчезнуть с туго набитыми карманами.
Он прильнул к своей Barrett и выстрелил первым — тихий хлопок глушителя.
В долю секунды Кео сбрасывает газ, одновременно перебрасывая вес тела влево и резко надавливая на правый грип — countersteering в чистом виде. Успевая при этом подать знак рукой Сому. Переднее колесо поворачивает вправо, но инерция и перенос массы заставляют байк агрессивно накрениться влево, почти лечь на бок. Правое колено чиркает по красной глине искрами взлетающей пыли, левая нога вытягивается для контрбаланса.
Мотоцикл входит в контролируемый low-side drift, заднее колесо срывается в занос, траектория смещается резко вниз и в сторону — на метр, а то и больше, за считанные мгновения. Пыль взрывается густой стеной, скрывая их силуэты, ещё миг — и мотоцикл уходит вбок и вперёд, на восток, где пуля, рассчитанная на прямолинейное движение, уже не может их настигнуть.
Она проходит мимо и летит дальше, через двести метров зелёного, цепляющего разум удушающего мрака, где на северо-восточной позиции Джек держит цель в ретике.
Удар рока безжалостным копьём разрезает грань мироздания. Бонк — невидимой тенью всё это время следовавший за Джеком, движимый непреодолимой силой, рождённой в его храбром сердце много лет назад у реки, принимает удар на себя.
Пуля врезалась в пса с тяжёлым, мокрым ударом, вошла чуть ниже шеи, в мощную грудь, разрывая мышцы и лёгкое, выходя сзади фонтаном крови и осколков кости.
Собака коротко, глухо хрипнула — звук, похожий на последний вздох старого воина. Тело его обмякло, тяжело осело на бок, придавив лапами землю, уже пропитанную кровью. Горячая алая струя хлестнула Джеку на лицо и руки, заливая оптику Nightforce багряным.
Бонк всё ещё был жив. Он повернул голову медленно, с усилием — и посмотрел уже последний раз в жизни на Джека своими тёмными, влажными глазами. В них не было боли, страха. Только бесконечная, абсолютная любовь.
Потом свет в них начал угасать — медленно, как закат над джунглями. Бонк ушёл тихо, положив тяжёлую голову на руку хозяина.
Джек не смог отвести взгляд. Вина, давно похороненная под слоями убийств, вырвалась наружу — жгучая, невыносимая. Зло, которое они сеяли десятилетиями, обрушилось на единственную чистую и абсолютно преданную ему чистую душу.
И в джунглях воцарилась тишина, что тяжелее любого выстрела…
Мрак Сердца.
Жара — живое, разумное, изменчивое начало, алхимик, плавящий воздух в золото, заставляющий реку испаряться, а джунгли задыхаться в ожидании надвигающегося дождя, — снаружи всё нарастала.
«Смотри же! Вот, кто скрывается во мраке твоего сердца. Узри же его и ужаснись.
Безмолвное и недвижимое. Истощённое до скелета существо, восседающее на каменном троне, вытесанном из собственной алчности и похоти, пребывающее в вековом сне своего невежества и безумия, в костлявых объятиях сжимающее золотой слиток, нежно и трепетно, будто живого ребёнка».
Мо приоткрывает глаза и видит, что стоит не в храме, не в лесу, не в своей комнате — а в огромном зале, где воздух становится всё гуще, словно смола, с запахом горелого золота.
Трон возвышается посреди зала. Дремлющий страж из её видения по-прежнему неподвижен.
Веки его тяжелы и опущены. Силы его испиты изнутри.