Мелонг Эоа – Лемниската II (страница 6)
— Ни к чему ваши угрозы, госпожа! Старое завещание господин Мо Луншань уничтожил при мне.
— Тогда нам нужно избавиться от них. Пусть приступают немедленно. Сом и Лейла — устраните их.
— Но, госпожа…
— Действуй!!
Она резко встала, затушив сигарету о пустующую пепельницу на столе господина Мо Луншаня, на секунду остановившись, будто ощутив чьё-то неуловимое присутствие. Но тут же почувствовала холод, сковывающий сердце, и, отдёрнув руку от стола, зашагала прочь.
— Эй! Подайте машину, срочно! Где Рик?!
— Мы не можем дозвониться до него, госпожа, со вчерашнего утра!
— К чёрту, подготовь машину, я поведу сама.
На часах 13:15, тик истекает ароматной смолой.
Дерево, пропитанное солнечными лучами, начинает выделять крошечные капли красноватой живицы.
В воздухе витает сладковато-терпкий запах, будто чья-то невидимая рука, разлившая старый ром, случайно порезавшись о край острого бокала, добавила искру божественной искры в источаемый нектар.
Госпожа Мо, выйдя из дома, остановилась возле пруда. Сейчас в глубине ледяного расчётливого ума теплилась одна-единственная, роковая слабость: она до безумия любила, когда её боятся и обожают одновременно. Она готова была утопить в крови весь мир, лишь бы один-единственный мужчина однажды прошептал ей: «Ты — богиня, которую даже я не достоин».
Слегка склонившись над прудом, улыбнулась своему отражению, и карпы замерли при её приближении, чувствуя, как вода становится тёплой от чужой крови, которую она ещё не пролила, но уже приговорила в своём воспаленном воображении.
XVI
Слеза Дракона
Сон Кео.
Кео лежал на спине, грудь тяжело вздымалась, кровь стекала в густой мох, в котором утопало его полуобнажённое тело. Джунгли сомкнулись с самим небом, став всепринимающим сосудом — молчаливым свидетелем трансформации.
Дыхание его остановилось на полувдохе, и он провалился внутрь себя, как в бездонный колодец истинного света.
Там, во тьме сновидений, всё его тело превращалось в огромного восстающего, пробуждающегося дракона. Из льющегося квантового света, влаги и живительного тока, с рвущимся наружу огненным пламенем и атавистической искрой.
И он полетел, расправляя свои огромные чёрные крылья, лёгкой поступью творца ступая сквозь звёзды. С глубоко закрытыми глазами — отражаясь в зеркале вселенной, к сияющему среброокому лику Луны, что висела над всё ещё дремлющими джунглями, словно жемчужная капля в паутине ночи.
Дракон ворвался в её недра с неистовой силой давнопробуждённого властелина, как это случалось великое множество раз.
Да начнётся великое пахтание, да вспыхнет, всполыхнет алый рубин!
Дракон подготовился к прыжку и рванул выше, проникая в Меркурий, быстрой, дрожащей искрой закружил в своём привычном вихре.
И Меркурий вошёл в него, как ртуть в рану, и низ зарделся шафрановым пламенем.
Дракон закружил ещё сильнее, словно пчела, вбирающая в себя нектар изумрудного цветка у нежной Венеры, раскрывающего свой аромат, и ударяя светом в солнечное сплетение. И родился сладкий огненный мёд, гордый и невыносимый — словно само сияние Силы.
Затем взошло Солнце. И червлёно-золотым морем разлилось в его сердце.
Здесь пахтание стало медленным, глубоким дыханием, рождающим любовь, которая длится бесконечно.
Марс ударил в горло красной молнией.
Дракон рычал, и алый огонь вырывался наружу через великое множество его ликов.
Пахтание стало резким, яростным, как бой с самим собой. Раздался крик, порождая Волю.
Юпитер раскрылся над ним кобальтовым цветом индиго.
Пахтание стало бесконечным. И родилось видение — ясное, холодное и всезнающее.
Сатурн опустился последним, тяжёлый, как кольцо времён.
Дракон прорвался наружу, и фиолетовый лотос раскрылся тысячами лепестков, прервав пахтание. Жемчужные слёзы медленно, густо и сладко потекли вниз, орошая каждую рану, каждый огонь и каждую планету.
Так летал он во сне бесконечно, и каждая планета была как внутри него, так и снаружи.
Дракон пахтал их своим телом, своей кровью, своей смертью и своим рождением.
5:30 утра.
Во влажном после ночной росы воздухе вдруг — как будто кто-то невидимый обычному глазу резко открывает тяжёлую дверь в другое измерение или иной мир.
Кео пробуждается от холодящего, животного удара — вдоха, резко отдающего волной в ноздри, что бьёт с неистовой силой, словно рядом хранятся куски кожаных ремней, томившиеся не одну ночь в меду и табаке.
То — верхние ноты камбоджийского уда, и они всегда чуть резче, злее, чем у соседнего лаосского или малайзийского деревьев.
Кео всё ещё лежит на земле неподвижно.
Ещё мгновенье — и в воздухе уже царит густой сладкий дым костра из сандала и смолы бензоина, но не тёплый, а именно хладный, будто дым замёрз и теперь медленно тает в утреннем воздухе.
В нём — влажная земля красного цвета — краснозёма, богатого железом, и этот минеральный привкус делает аромат почти металлическим на выдохе.
Следом раскрывается леденцово-медовая сладость с яркой нотой перезрелого джекфрута и банана, которые начинают бродить. Она не приторная, а именно живая — будто фрукты, лежащие прямо под деревом, слегка подгнили, — ферментативный оттенок, который даёт только дикорастущая Aquilaria crassna из этого региона.
С лёгким ветром накатывает глубокий, почти чёрный животный шлейф: старая кожа, конский пот, дымящийся ладан. И всё это — холодное, плотное, обволакивающее облако — воздушным, тягучим драконом кружит, заползает в лёгкие, проникает внутрь, чтобы остаться внутри навсегда.
Кео садится лицом к древу и начинает шептать — кхмерский, пали, санскрит. Слова выплывают из его рта — не гортанные, произносимые без усилий. Не вылетают — выскальзывают из его сути сами собой, и древо, внимая ему, источает ещё более насыщенный, тягучий аромат, шелестя ему в ответ, обнимая своей листвой.
Единый и неделимый вихрь вращения возвращает ему утраченные силы.
На нём лишь набедренная повязка да обмотанные корой раны на теле. Спину его украшали странные чёрные узоры, которые издали можно было с лёгкостью принять за татуировки, но, присмотревшись поближе, извилистые нити имели на редкость удивительное сходство с прожилками в агарвуде, возле которого он провёл уже не одну ночь.
Одежда его была аккуратно сложена у подножия дерева вместе с обувью.
Пули, пронзившие его, не задержались ни на мгновение, будто плоть его была для них лишь тонкой завесой меж мирами. Вырвавшись наружу — унесли с собой незримый отпечаток столетий, тот самый след, от которого кровь стынет в жилах.
Кео и Сом.
Сом, став невольным молчаливым свидетелем раскрытия подлинной сущности госпожи Мо Фэнси, — ещё какое-то время оставался совершенно неподвижно сидеть под отцовским столом. Затаившись, словно в настоящем материнском лоне, уставившись прямо перед собой в единственную точку, не видя ничего, кроме надвигающейся пустоты. Тишина давила на него, наваливалась постепенно со всех сторон, сжимая его в этом маленьком лоне — тессеракте. В какой-то момент это крошечное пространство начало сужаться всё больше и больше, судорожно, словно схватки роженицы, пока вдруг ему не стало хватать воздуха, ещё совсем чуть-чуть — и он задохнулся бы от невыносимой боли.
В самый последний миг чья-то невидимая рука решительным рывком выдернула его из гнетущего непостоянства в двойственную природу бытия.
Вспышка за вспышкой — ярким пронзительным светом — восстали в памяти образы Кео, а спустя пару минут… и образ Нилы.
Сом молча следовал за рукой провидения, словно за нитью. Зашёл в спальню, достал рюкзак, подаренный отцом, аккуратно сложил пару рубашек, брюк, куртку и бейсболку. Бесшумно спустился в зал, прихватив бутыли с водой, и, выйдя из дома, — двинулся к байку, стоящему у по-прежнему раскрытых врат.
Охранник улыбнулся, протягивая ему ключи и пару манго:
— Куда молодой господин отправляется?
— К двум холмам. За… мамой. Просто прокачусь туда и обратно, — образ Кео всплыл у него перед глазами, словно тот звал его.
— Будь осторожен, Сом, — покачал головой, произнёс садовник, поспешив к няне.
— Кео, я уже еду, — тихо произнёс Сом.
Мальчик повернул ключ зажигания старого Honda Wave — мотор чихнул пару раз, проглотил бензин и наконец зарычал низко, устало, как зверь, которого слишком долго держали на цепи. Он не оглянулся на тиковый дом — громоздкие балки, тёмные стены, нависающую слепой медузой крышу.
Не услышал усталый вздох Азамата и его тихий шёпот.
Не хотел больше видеть место, которое ещё вчера считал своим домом. Тихая гавань надломилась и треснула, оставив привкус старой древесины и сладковатой гари, цепляющейся за горло и давящей в груди.
Он выжал газ и выехал на красную пыльную дорогу Пхум Тхмей. Байк подпрыгнул на кочке, Сом вцепился в руль крепче — его маленькие тонкие руки, ранее схожие разве что с тонкими лианами, теперь казались крепкими и сильными, как корни бамбука.
Солнце поднималось выше, беспощадное, тропическое — оно не грело, оно жгло. Жар проникал сквозь тонкую хлопковую рубашку, выжигая плечи и шею. Ветер, поднятый скоростью, бил в лицо горячим потоком, нёс пыль с рисовых полей и разбитых дорог: мелкая, красная, она врезалась в глаза, заставляя щуриться до боли. Она оседала на коже, забивалась в волосы. Сом не останавливался, не вытирал лицо. Пусть жжёт. Пусть болит. Я вытерплю.