Мелания Соболева – Пацанская любовь (страница 10)
Мужик у машины. Высокий, плотный, с осанкой, как у тех, кто привык давить не только взглядом. На нем дорогое пальто, на лице привычка к власти, в пальцах сигарета, которую он держит, как оружие — между двумя пальцами, желтыми, прокуренными до костей, с такими ногтями, что даже время в них забилось.
Я смотрю, и у меня внутри что-то сжимается. Глаза узкие, челюсть медленно сводит, как будто сжимаю не зубы — сжимаю себя всего, чтоб не сорваться. Он хватает ее за локоть. Не ласково. Не «милая, пойдем». А резко, как за поводок. Она вздрагивает, напрягается, плечи уходят вверх, будто хочет спрятаться, исчезнуть, провалиться. А он что-то говорит. Я не слышу. Но вижу, как она отвернула лицо, как будто слова — это плевки. Вижу, как она сжалась. Как на секунду стала меньше. И это — невыносимо. Я весь обливаюсь этой внутренней черной тенью, как будто внутри нарастает тьма, густая, вязкая, как мазут. Хочется подойти, врезать ему прямо в челюсть, сломать эти пальцы, выдавить этот его взгляд сапогом. Но я сижу. Курю воздух. И только пальцы дрожат. И глаза темнеют. Потому что сейчас я понял: это не просто «понравилась». Это не просто «красивая баба». Это мое. Даже если она об этом еще не знает.
Катя садится в машину, тихо, без звука, как будто боится лишним движением вызвать бурю, как будто и дверь захлопывает так, чтобы металл не выдал ее боль. Но я слышу. Мне этот хлопок, как выстрел, отдает в груди. Щелчок закрывающейся двери — и будто что-то во мне тоже захлопнулось, защелкнулось, заперлось. Она села рядом с ним, рядом с тем, кто только что держал ее за руку так, будто она вещь. Кто смотрел на нее не как на женщину, а как на собственность. И я, сука, стою в тени, руки в карманах, пальцы сводит от злости, ногти врезались в ладони, зубы стискиваю так, что челюсть хрустит, а все равно стою. И не могу отвести взгляд. Как будто ее свет проходит сквозь стекло машины и цепляется за мою кожу, зашивается под ребрами, оставляет ожоги внутри, а я не могу даже выдохнуть. И тут подходит Рыжий. Скрип ботинок, дыхание, сигаретный запах.
— Че встал, привидение увидел? — фыркает, голос у него веселый, ни капли понимания.
Я поворачиваюсь резко, глаза, наверное, как лед.
— Знаешь, кто ее муж? — глотаю слова, но голос все равно выходит с нажимом, глухо, как оттуда, откуда у меня злость берется.
Рыжий цокает языком, будто пробует на вкус, чешет затылок.
— Кто? — говорит, но уже не так весело. Уже в голосе что-то стянулось, понял, что не до шуток.
А я молчу. Потому что не могу сказать. Потому что если скажу, если выговорю — это станет реальным. Это уже не просто баба с книжками и серыми глазами, это не просто училка с голосом, который цепляет под кожу. Это женщина, которую я хочу вытащить из грязи. И неважно, кто ее туда засунул. Важно — кто ее вытащит. И я, сука, не отойду. Даже если весь мир скажет, что нельзя.
Я ждал. Под шершавой стеной школы, в тени, где фонарь не добивает, где воздух пахнет мокрой штукатуркой и детским страхом, оставшимся от дневного шума. Удирал от своих, как от комаров, что зудят над ухом — «куда пошел, Гром?», «дело есть, не пизди», — а мне не до них. Мне она нужна. Не по приколу, не на спор, не чтоб галочку поставить. Мне надо знать. Кто она, откуда у нее в голосе такой холод, и почему глаза у нее такие, будто она все уже видела — и любовь, и предательство, и смерть. Шел туда, как будто меня магнитом тянуло, как будто я сам себе не принадлежал, как будто только возле нее все в голове становилось четче, ярче, понятнее. И ждал. Тупо. Сигу крутил между пальцами, как нож — не чтобы курить, а чтоб не дрожать.
И вот — она.
Вышла из школьных дверей, как будто проскользнула, не ступила, а вылилась в этот вечер, тихая, быстрая, вся в себе. Пальто прижато к груди, шаги быстрые, голова опущена. Идет, как будто боится, что за ней следят. А я и есть тот, кто следит. Только не для зла. Для правды. Для того, чтобы понять, почему внутри у меня с ней все горит. Я выхожу из тени, голос низкий, хриплый, с нажимом, будто не «эй» сказал, а толкнул.
— Эй.
Она вздрагивает, будто ударил ее током, взгляд — испуганный, злой, но не удивленный. Она не останавливается. Делает вид, что не услышала. Или услышала, но не хочет слышать. Ускоряется. А у меня внутри все поднимается, как волна. Я не хочу пугать. Но и уйти не могу. Потому что если сейчас промолчу, если отпущу — все. Конец. Я не прощу себе. Не отпущу. Я должен узнать, что там у нее за боль в глазах, и кто ее туда запустил. И почему мне так невыносимо, что она уходит.
Она идет быстро, как будто убегает, хотя никто за ней не гонится. Только я. Не ногами — глазами, дыханием, этой своей дурной тишиной внутри, которая с каждым шагом ее становится громче. Я догоняю, не навязчиво, не нагло, просто рядом, как тень, как вопрос, который она не хочет слышать, но все равно слышит.
— Ты за мной следишь? — ее голос ровный, отточенный, но внутри уже дрожит. Я это чувствую, я это вижу. Она держит осанку, как будто на сцене, но глаза выдают — в них страх, не панический, а тот, что живет давно, как сосед за стенкой, с которым не здороваешься, но слышишь каждую ночь.
— Не, просто решил проверить, жива ли ты, — отвечаю тихо, без нажима, но слова мои летят, как ножи, потому что знаю, что ей сейчас не до шуток, и не до меня.
Она молчит. Губы сжаты, взгляд уходит в сторону. Но я замечаю, как на секунду они дрогнули. Совсем чуть-чуть, как будто сердце внутри сорвалось на шаг, а потом снова сделало вид, что все под контролем.
Я делаю еще шаг ближе. Не для давления — для правды.
— Этот тип — твой муж?
Она резко поднимает на меня глаза. Резко, будто вскинула голову перед ударом. Глаза серые, холодные, как озеро в ноябре. И в этой холодной воде — боль. Старая, застывшая, никому не нужная, как пустая бутылка в подвале. Она смотрит, но не отвечает. Ни словом. Ни жестом. Только тишиной. А я смотрю в эти глаза и понимаю: да, он.
Но хуже — он ее ломает. И если я уйду сейчас, не скажу больше ни слова, не дотронусь, не спрошу — он доломает. До конца. А я… я этого не допущу. Ни за что.
Она делает шаг назад, будто я выстрелил в нее, будто одно мое слово — это выстрел в упор, без предупреждения. Пятка шаркает по бетону, спина почти касается холодной стены, а плечи прижаты так, будто за ней не кирпич, а пропасть, в которую она готова провалиться, лишь бы не я, лишь бы не сейчас. И я не делаю шаг вперед, не хватаю, не спрашиваю, не трясу, хотя внутри все, все кричит, будто пожар в грудной клетке, будто что-то живое вырывается наружу и орет: «Не уходи! Не молчи! Скажи хоть что-нибудь!» Но я стою. Я смотрю ей в глаза — а там столько боли, столько вины, которую она сама себе повесила на шею, будто крест, будто кандалы, будто она виновата в том, что его кулак тяжелее любви. Я медленно качаю головой, не осуждая, не угрожая, а просто принимая.
— Я понял.
Голос выходит глухо, будто сквозь бетон, будто это не я сказал, а кто-то во мне, тот, кто уже давно не верит в чудеса. Она отворачивается резко, как будто я ослепил ее взглядом, и уходит, не бегом, не спеша, но так, как уходят навсегда. И каждый ее шаг по асфальту отзывается в моей голове, как гвоздь по стеклу, как последняя затяжка перед отсроченным приговором. Я не двигаюсь. Стою. Сигарета догорает в пальцах, обжигает кожу, но я не шевелюсь, потому что боль снаружи — ничто, пустяк, по сравнению с тем, что происходит внутри. А внутри все к черту. Все переворачивается. Как будто мир, который я хоть как-то держал на своих кулаках, на своей злости, на своей силе — вдруг треснул. И я остался там, в этой трещине. Один.
Катя
Вечером, когда город начинает пахнуть железом, сыростью и чем-то безнадежно уставшим, я вышла из дома — не за хлебом, не по делам, а просто чтобы дышать. Чтобы не слышать, как тик-так часов сливается с его глухими шагами в другой комнате. Чтобы не видеть взгляд, полный претензий, как будто я — главная ошибка его жизни.
Чтобы не чувствовать под кожей ту самую щемящую тревогу, когда тишина в квартире вдруг становится зловещей. Я брела по улицам, не разбирая дороги, просто шла, как будто каждый шаг вычеркивает день из памяти, как будто можно так, ногами, вытоптать тревогу. Лавочки, где вечно курят подростки, давно опустели, окна в домах начали зажигаться — ровные квадраты чужого уюта, в который мне не войти.
Ветер дул сквозной, ноябрьский, он цеплялся за пальто, щекотал щеки, прятался под воротником, но мне не было холодно. Мне было пусто. Я не чувствовала ничего. До того самого момента, пока не свернула в узкий переулок у гаражей, где пахло мазутом, кошками и чем-то мужским — грубым, резким, уличным.
И в этом переулке, там, где фонарь давно не горел, где асфальт давно не ровняли, я увидела — кто-то лежит.
Сердце сжалось. Ноги остановились сами собой.
Я встала, как вкопанная, глядя в темноту, и первое, что пришло в голову: пьяный. Один из тех, что валяются у подъездов, бурчащие, грязные, с вонью перегара и взглядом, в котором ни капли человеческого.
Но что-то было не так.
Что-то заставило меня подойти ближе — не шаг, не два, а сразу оказаться рядом, почти на коленях. Свет издалека лишь касался лица, но мне хватило. Это был он. Леша. Тот самый. Из класса. Из моего сознания.