Мелани Кляйн – Детский психоанализ (страница 4)

Такие игры также показали, что все эти страхи относятся не только к реальным родителям ребенка, но также, и даже в большей степени, к ее чрезмерно суровым интроецированным родителям. То, с чем мы при этом столкнулись, соответствует тому, что называют «супер-эго» у взрослых[20]. Типичные признаки, которые проявляют себя наиболее отчетливо, когда эдипов комплекс достигает своей кульминации, и которые предшествуют спаду его остроты, сами по себе являются финальной стадией процесса, который протекал до этого годами. Ранний психоанализ показывает, что конфликт, связанный с эдиповым комплексом, возникает достаточно рано – во второй половине первого года жизни, и что в это же самое время ребенок начинает строить свое собственное супер-эго.

Так как мы открыли, что даже очень маленькие дети могут чувствовать давление чувства вины, у нас появляется как минимум одна фундаментальная предпосылка для их психоанализа. Но все же много основ для успешной терапии таких детей, по всей видимости, еще отсутствует. Их связь с реальным миром очень слаба; представляется достаточно очевидным то, что у них нет никакой мотивации к прохождению всех испытаний, связанных со своим психоанализом, так как они, как правило, просто не чувствуют, что с ними что-то не так, что они больны; и наконец, что является самым важным, они пока еще не могут вообще или, по крайней мере, в достаточной степени изложить свои (психические) ассоциации в вербальном виде (то есть попросту высказать их), что критически важно и что является основным инструментом психотерапевтического лечения взрослого человека.

Давайте рассмотрим эту последнюю трудность в первую очередь. Сами различия в устройстве детского ума и ума взрослого человека указали мне путь к проникновению в психику маленького ребенка и к пониманию его бессознательного. Эти особые характеристики детской психологии послужили основой игрового метода психоанализа, который мне удалось выработать. Ребенок выражает свои фантазии, свои желания и свои текущие переживания с помощью символов в играх. Делая это, он использует такие же архаичные и филогенетически усвоенные способы самовыражения, тот же самый язык, с которым мы хорошо знакомы по нашим снам; и нам удастся в полной мере понять этот язык, только если мы будем подходить к данной задаче точно таким же образом, каким, как учил нас Фрейд, следует подходить к пониманию языка сновидений. Символизм – это только часть такого подхода. Если мы хотим правильно понять, что стоит за играми ребенка в связи со всем его поведением во время психоаналитического сеанса, мы должны не довольствоваться выдергиванием смыслов отдельных символов, возникающих во время игры, как это часто происходит, а принимать во внимание все механизмы и методы представления, задействуемые во время переживания сновидений, ни в коем случае не пренебрегая тем, как каждый такой фактор соотносится со всей ситуацией в целом. Психоанализ маленьких детей показывает снова и снова, как много совершенно различных значений и смыслов может иметь одна и та же игрушка, один и тот же эпизод в игре и что мы можем интерпретировать эти смыслы и делать какие-либо выводы, только рассматривая все взаимосвязи и анализируя ситуацию, в которой эти смыслы и значения проявились, во всей ее полноте. Например, кукла Риты в некоторых случаях символизирует пенис, в других – ребенка, украденного у матери, а иногда – саму Риту. Анализ может дать верные в полной мере результаты, только если мы мысленно приведем все элементы игры в их истинную связь с имеющимся у ребенка чувством вины, интерпретируя самые мельчайшие детали этой игры. Вся калейдоскопическая картина, часто кажущаяся достаточно бессмысленной со всех сторон, которую ребенок разворачивает перед нами в процессе психоаналитической сессии: то, как он переходит от игры с какой-то игрушкой к отождествлению какого-то предмета с собой, а затем возвращается к игре с водой, вырезанию фигурок из бумаги или рисованию; как ребенок делает то или иное; почему он переходит от одной игре к другой; какие способы он выбирает для того, чтобы выразить смысл своей игры, – все это надо рассматривать как подчиняющееся какой-то системе, и все это приобретет свое значение, если мы будем интерпретировать такие детали так же, как мы делаем это со сновидениями. Очень часто дети будут в игре выражать абсолютно то же самое, что только что высказали нам как свои мечтания, или станут вносить какие-то ассоциации из своих мечтаний в свою игру, которая непосредственно последует за этими мечтаниями. Игра – это самый важный способ самовыражения ребенка. Если мы будем применять подобный игровой подход, мы скоро обнаружим, что у ребенка есть столь много ассоциаций с отдельными элементами его игры, сколько у взрослого человека – с отдельными элементами его сновидений. Все такие отдельные игровые элементы являются индикаторами каких-то смыслов для опытного наблюдателя; в процессе игры ребенок также разговаривает, и его разнообразные высказывания имеют значение для понимания того, с чем он на самом деле себя ассоциирует.

Просто удивительно, как легко дети иногда принимают интерпретации[21] и даже выказывают заметное удовольствие от них. Причиной этого, по-видимому, является то, что в определенных областях их психики, их умов взаимодействие между сознательным и бессознательным происходит все еще сравнительно легко и просто, а поэтому пути к пониманию их бессознательного значительно проще найти. Интерпретации часто дают очень быстрый эффект, даже в случаях, когда они вроде бы и не были восприняты осознанно. Такой эффект проявляется в том, что ребенок находит путь к продолжению игры, которая до того была прервана, причем это прерывание явилось последствием подавления, а само продолжение может заключаться в изменении сути игры или расширении ее рамок с вовлечением в игру более глубоких слоев сознания/ума. Таким образом снимается тревога и восстанавливается желание играть, как и новый контакт с психоаналитиком. Интерпретирование высвобождает энергию, которую до этого ребенок был вынужден тратить на противостояние сдерживающим факторам, вызывая появление нового интереса к играм. С другой стороны, мы иногда встречаем по-настоящему труднопреодолимое сопротивление. Это чаще всего означает, что в данных случаях мы сталкиваемся с детскими страхами и тревогами, с чувством вины, которые берут свое начало в более глубоких слоях психики ребенка.

Архаичные и символические формы самовыражения, которые ребенок использует в процессе игры, связаны с другим примитивным механизмом. В игре дети действуют вместо того, чтобы высказываться. Действия – которые изначально занимают место мыслей – позднее заменяются словами, поэтому можно сказать, что «выражение себя самого в действии» является для ребенка самым важным вообще. В своей работе «Из истории одного детского невроза» Фрейд пишет: «(Психо)анализ, проведенный с одним невротическим ребенком, должен – как нечто само собой разумеющееся – выглядеть заслуживающим доверие в достаточной мере, но он не может предоставить достаточно богатый материал; на ребенка надо буквально обрушивать слишком много мыслей и слов, но даже при этом самые глубоколежащие слои (психики. – Примеч. пер.) могут оказаться недостижимыми для осознания»[22]. Если мы будем подходить к пациенту, являющемуся еще ребенком, с таким же инструментарием, как к взрослому человеку, совершенно очевидно, что мы не сможем проникнуть в эти самые глубокие слои; в то время как именно от достижения понимания того, что происходит в этой глубине – в случае ребенка не в меньшей степени, чем взрослого человека, – критически зависят ценность и успешность психоанализа. Но если мы примем во внимание основные моменты отличия детской психологии от психологии взрослых – а именно тот факт, что бессознательное ребенка пока еще находится в теснейшем контакте с его сознательным и что в его голове самые примитивные (психические. – Примеч. пер.) импульсы работают рука об руку со сложнейшими умственными процессами; если мы сможем правильно уловить и понять, каким способом конкретный ребенок выражает самого себя, тогда все эти препятствия и помехи пропадут и мы сможем ожидать достижения такой же глубины психоанализа ребенка, как и в случаях со взрослыми людьми. На самом деле даже большей. В анализе психики ребенка возможно дойти до таких его переживаний и фиксаций, которые в случае со взрослыми очень часто могут быть только реконструированы (в процессе анализа. – Примеч. пер.), в то время как у детей они проявляются непосредственно в виде немедленных реакций[23].

В докладе, прочитанном на конгрессе в Зальцбурге в 1921 году[24], я выдвинула тезис о том, что за любой формой игрового поведения лежит процесс освобождения от фантазий, связанных с мастурбацией, которые принимают форму постоянного мотивирующего к игре фактора; что этот процесс, являющийся навязчивым повторением, представляет собой фундаментальный механизм детских игр и всех их последующих сублимаций и что запреты в играх и других занятиях возникают от чрезмерно сильного подавления этих фантазий, а вместе с ними – и всей образной жизни ребенка. С этими мастурбационными фантазиями детей связаны и их сексуальные переживания, которые, как и первые, находят свое выражение и абреакцию в игровых процессах. Среди таких заново переживаемых событий «первичные сцены» играют очень важную роль и обычно выступают на передний план в картине психоанализа маленького ребенка. Как правило, только после проведения достаточно большой аналитической работы, в результате которой до известной степени оказываются раскрытыми переживания, связанные с первичными сценами, а также ранние тенденции полового развития, мы сможем достичь представления о том, что происходит в детском сознании в прегенитальной фазе, о связанных с этим фантазиях. Например, Рут[25], которой было четыре года и три месяца, ощущая себя еще младенцем, в течение долгого времени (до этого возраста. – Примеч. пер.) страдала от чувства голода из-за того, что у ее матери не было достаточно молока. Играя, она называла водопроводный кран «молочным краном». Она объясняла эту свою игру, говоря, что молоко течет в «рот» (на самом деле это были сливные отверстия раковины), но в него попадает очень мало. Она выражала это неудовлетворенное оральное желание в бесчисленных играх и выдумках, а также во всем складе своего ума. Она, например, могла провозгласить, что она – бедная, несчастная девочка, у нее есть только одно пальто, ей не хватает еды и т. п. – и все это было совершенной неправдой.