Мелани Кляйн – Детский психоанализ (страница 6)

Так как новое знание поначалу обрабатывается в мозгу ребенка по большей части на уровне бессознательного, ребенок не сразу сталкивается с ситуацией, которая требует от него пересмотра его отношения к своим родителям; поначалу все происходит на чисто эмоциональном уровне. Исходя из моего опыта, такое постепенное усвоение нового знания приносит только (психологическое. – Примеч. пер.) облегчение и заметное улучшение его взаимоотношений с родителями; а также, вместе с этим, улучшает социальную адаптируемость и способствует воспитанию. Позывы, исходящие из супер-эго, смягчаются в процессе психоаналитической терапии, его эго, будучи теперь подавляемым в меньшей степени и становясь поэтому сильнее, оказывается способным легче справляться с упомянутыми позывами.

По мере продолжения аналитической терапии у детей растет до определенного уровня способность заменять процессы сдерживания, подавления критически осмысленным отказом. Это наблюдается, когда на последних стадиях терапии дети уже настолько отстраняются от ранее правивших ими садистических позывов, к интерпретациям которых они относились с сильнейшим неприятием, что иногда уже даже воспринимают эти позывы как нечто смешное, как повод повеселиться[29]. Например, однажды я услышала детскую шутку (от весьма маленького ребенка) о том, что дети в самом деле однажды хотели съесть маму или разрезать ее на кусочки. Ослабление чувства вины, которое сопровождают такие изменения, также позволяет ранее полностью подавляемым садистическим желаниям сублимироваться. Это проявляется в снятии заторможенностей в играх и в процессах обучения, в появлении целого ряда новых интересов и видов деятельности.

В данной главе я взяла за исходную точку свой подход к психоанализу детей ранних возрастов, так как он является фундаментом для конкретных аналитических методов. Поскольку конкретные особенности психики самых маленьких детей часто в очень значительной мере сохраняются у них и в несколько более старшем возрасте, я убедилась, что этот подход является незаменимым в моей работе также и с уже немного подросшими детьми. С другой стороны, конечно, эго старших детей развито уже в значительно большей степени, поэтому мой подход следует несколько модифицировать, прежде чем применять его к детям, находящимся в латентной фазе или в пубертатном возрасте. Этому будет позднее уделено особое внимание, поэтому тут я только слегка коснулась соответствующих моментов. Ответ на вопрос о том, находится такая модифицированная методика ближе к психоаналитическим подходам к маленьким детям или к «стандартным» подходам к взрослому человеку, зависит не только от возраста ребенка, но и от специфики каждого конкретного случая.

Обобщая, можно сказать, что следующие принципы, лежащие в основе моего подхода, носят фундаментальный характер и применимы ко всем возрастам. Так как дети и подростки могут более остро страдать от тревожности, чем взрослые, нам следует как можно скорее добраться до их страхов, тревог и до их неосознанного чувства вины, чтобы сформировать «правильную» атмосферу психоаналитической работы с ними. У совсем маленьких детей тревожность обычно находит выход в виде панических приступов; в латентном периоде она чаще выражается в форме отвержения на почве недоверия, в то время как в насыщенном интенсивными эмоциями периоде пубертата тревожность снова принимает острые формы и, в согласии с наличием более сильно развитого эго, часто выплескивается наружу в вызывающем поведении более дерзкого и насильственного характера, что может легко привести к краху психоаналитической терапии. Определенная степень тревожности может быть снята у детей любого возраста, если начать лечение негативного переноса на самых ранних его стадиях и систематически разрешать связанные с ним проблемы.

Но для получения доступа к детским фантазиям и к детскому бессознательному надо следовать за теми формами непрямого символьного самовыражения, которые используют как самые маленькие, так и уже немного подросшие дети. Как только детские фантазии становятся более свободными в результате ослабления тревожности, мы не просто получаем доступ к бессознательному ребенка, но и большей степени мобилизуем внутренние средства для выражения[30] своих фантазий, которыми он обладает. И это хорошо даже в тех случаях, когда нам приходится отталкиваться от материала, который кажется полностью свободным от каких-либо фантазий.

В заключение мне хочется коротко резюмировать все сказанное в этой главе. Более примитивное устройство детской психики, детского ума приводит к необходимости искать психоаналитические подходы, специальным образом адаптированные к ребенку, которые мы находим в анализе того, как он играет. С помощью этого анализа мы получаем доступ к самым сильно подавляемым переживаниям ребенка, его фиксациям и навязчивым состояниям, и поэтому нам оказывается возможным критически влиять на его развитие. Различие между этой методикой и тем, что применяется в случаях со взрослыми людьми, однако, только в подходе, но не в принципиальных основах. Анализ ситуаций, связанных с переносом и сопротивлением, излечение ранней младенческой амнезии и состояний подавленности, так же как и раскрытие влияния первичных сцен, – все это поддается анализу игровых привычек. Можно увидеть, что все критерии психоаналитического метода применимы и в случае этого подхода. «Игровой» психоанализ приводит к тем же результатам, что и методы психоанализа взрослого человека, с одной только разницей – его процедура адаптирована к детским уму, мышлению и психике.

Глава 2. Методика психоанализа детей ранних возрастов[31]

В главе 1 этой книги я попыталась показать, с одной стороны, какие специфические психологические механизмы, отличающиеся от тех, что характерны для взрослых людей, по нашему мнению, присутствуют у маленьких детей, работают в их головах, а с другой стороны, какие параллели существуют между этими двумя случаями. Указанные различия и сходства, которые делают необходимым применение специальных подходов, и привели меня к разработке моего метода игрового анализа.

На маленьком столике в моем кабинете для психоаналитических сессий находится целый ряд простейших игрушек – небольшие деревянные фигурки мужчин и женщин, игрушечные коляски, повозки, вагончики, машинки, паровозики, звери, кубики и домики, а также бумага, ножницы и карандаши. Даже тот ребенок, у которого сильно развилось чувство торможения к играм, обычно обязательно хотя бы бросит взгляд на эти игрушки или потрогает их и тем самым позволит мне очень скоро получить первое впечатление об имеющихся у него комплексах – через наблюдения за тем, как он начинает играть с игрушками или даже просто отставляет их в сторону или как выражает свое общее отношение к ним.

Я продемонстрирую принципы игровой методики на конкретных примерах психоанализа маленьких детей. С Петером, которому было три года и девять месяцев, было очень трудно справляться во всех отношениях. Он был сильно зациклен на своей матери и очень амбивалентен[32]. Был неспособен переносить разочарования/фрустрации, демонстрировал полную заторможенность в играх, создавал о себе впечатление как о робком, постоянно опечаленном ребенке, в котором нет ничего мальчишеского. Временами его поведение могло становиться агрессивным и оскорбительно насмешливым, он очень плохо вел себя с другими детьми, особенно со своим младшим братом. Аналитическая работа с ним имела своей целью по большей мере профилактику, так как в его семье уже было несколько случаев серьезных неврозов. Но в процессе психоанализа стало очевидно, что он сам уже страдает от столь серьезного невроза и ему присуща такая степень заторможенности, что почти наверняка он окажется не способен справиться с тем, что от него потребует школа, и что рано или поздно его ожидают серьезнейшие жизненные неудачи, чреватые полной ломкой личности[33].

В самом начале нашей с ним первой сессии Петер брал игрушечные вагончики и машинки, сразу расставлял их одни за другими, а затем – рядом друг с другом. Потом он несколько раз менял их расположение. В процессе он взял два игрушечных конных экипажа и стукнул их между собой так, что лошадиные ноги ударились друг о друга, и сказал: «У меня новый младший брат Фриц». Я спросила его, какое отношение к этому имеют конные экипажи. Он ответил: «Это нехорошо», – и на мгновение прекратил сталкивать их между собой, но скоро продолжил это занятие. Затем он столкнул две игрушечные лошадки таким же способом, как и раньше, – чтобы копыта ударились друг о друга. После чего я сказала: «Смотри, эти лошади – это два сталкивающихся человека». Его первая реакция на это была: «Нет, это нехорошо», а затем он сказал: «Да, это два человека сталкиваются друг с другом», а затем добавил: «Эти лошади тоже столкнулись друг с другом, но теперь они пойдут спать». Потом он завалил их кубиками и сказал: «Ну, теперь они совсем мертвы; я их похоронил». Во время второй сессии он поначалу также выстраивал машинки и повозки двумя способами – в длинную колонну и в шеренгу; при этом он опять стукнул два игрушечных вагончика между собой, а затем и два паровозика – как и в прошлый раз. Потом он поставил двое игрушечных качелей рядом друг с другом и, указав мне на их внутренние подвижные элементы, которые висели и раскачивались, сказал: «Смотри, они теперь свисают и ударяются». С этого момента я перешла к попыткам интерпретации. Указав ему на «свисающие» части качелей, паровозики, вагончики и лошадки, я сказала, что в каждом случае эти игрушки – это два человека, его папа и мама, ударяющиеся друг о друга своими «штуковинами»[34] (это словечко он использовал для обозначения гениталий). Он возразил: «Нет, это нехорошо», но затем, снова столкнув повозки друг с другом, сказал: «Вот так вот они сталкиваются своими штуковинами». Сразу после этого он заговорил о своем маленьком братишке. Как мы уже видели во время нашей первой сессии, за его ударами двух вагончиков или лошадок друг о друга следовали его упоминания того, что у него появился новый маленький братик. Поэтому я, продолжая свои интерпретации, сказала ему: «Ты подумал про себя, что папа и мама ударились своими штуковинами, в результате чего появился твой маленький братик Фриц». Тогда он взял еще один небольшой игрушечный экипаж и столкнул все три игрушки друг с другом. Я предположила: «Это твоя собственная штуковина. Ты тоже хочешь стукнуться своей штуковиной со штуковинами твоих папы и мамы». После этого он добавил в игру четвертый экипаж и сказал: «Это Фриц». Затем он взял две маленькие тележки и «прицепил» каждую на свой «локомотивчик»[35]. Он указал на лошадку и повозку и сказал: «Это папа», поместил рядом такую же игрушку – «Это мама». Указав еще раз на «отцовский» экипаж, сказал: «Это я». А далее, ткнув в сторону «материнского» экипажа: «Это тоже я», продемонстрировав тем самым свою идентификацию с обоими родителями в коитусе. После этого он несколько раз столкнул между собой две маленькие повозки и рассказал мне, как он и его маленький брат пустили двух цыплят в свою спальню, чтобы они сами смогли угомониться, но те столкнулись и плюнули «туда». Но он сам и Фриц, добавил Петер, «не были озорными уличными мальчишками и не плевались». Когда я сказала ему, что эти цыплята были его и Фрица «штуковинами», сталкивающимися друг с другом и плюющимися – мастурбирующими таким образом, он, после преодоления небольшого внутреннего сопротивления, согласился.