Мелани Кляйн – Детский психоанализ (страница 8)
Мне удалось с особой ясностью увидеть настоятельную необходимость немедленных интерпретаций и на другом примере. Это был случай с Труде, которую – следует это запомнить – привели ко мне, когда ей было три года и девять месяцев[38], на аналитическую сессию, оказавшуюся единственной, так как из-за внешних обстоятельств ее дальнейшую терапию пришлось отложить. Этот ребенок был крайне невротичным и необычно сильно зацикленным на своей матери. Она зашла в мой кабинет с очевидной неохотой и охваченная сильной тревогой, поэтому мне пришлось начать свое аналитическое общение с ней очень тихим голосом при открытой двери. Но скоро она подсказала мне, в чем скрыта природа ее комплексов. Она настояла на том, чтобы цветы, находившиеся в вазе, были убраны; выкинула маленького игрушечного человечка из коляски, в которую сама же ранее его посадила, и очень сильно его отругала; потом она захотела вытащить из книжки, принесенной ею, некоего человека в высокой шляпе, нарисованного там; наконец, она заявила, что подушки были беспорядочно разбросаны по комнате собакой. Немедленно высказанная мной интерпретация всех этих высказываний в том смысле, что она желает разделаться с пенисом своего отца,[39] потому что он приносит вред и причиняет беспокойство ее матери, атакует ее (именно на это указывало ее поведение по отношению к вазе, коляске, книжке и подушкам), сразу же привела к тому, что девочка в значительной мере успокоилась и прониклась ко мне существенно бо́льшим доверием, чем поначалу; а потом дома она сказала, что хотела бы еще раз прийти ко мне. Когда спустя шесть месяцев я возобновила свои психоаналитические сеансы с этой маленькой девочкой, оказалось, что она хорошо запомнила детали того единственного часа, проведенного тогда со мной, и что мои интерпретации привели к возникновению у нее в некоторой степени позитивного переноса, или, говоря иными словами, уменьшению негативного переноса, который был присущ ей.
Другой фундаментальный принцип игровой методики заключается в том, что интерпретации должны быть адекватными тому слою сознания, который в процессе анализа активируется – в той мере, в какой речь идет о их глубине. Например, во время своей второй сессии Петер после того, как привел в движение машинки, положил игрушечного человечка на скамеечку, которую назвал кроваткой, а затем скинул его вниз и сказал, что тот теперь сломан и мертв. Затем он проделал то же самое еще с двумя маленькими человечками, для чего взял две уже сломанные игрушки. В этот момент, в соответствии с уже имевшимся у меня материалом, моя интерпретация приобрела следующий вид: первый игрушечный человечек был его отцом, которого он хотел выкинуть из постели своей матери и убить, а второй – им самим, по отношению к которому его отец сделает то же самое[40]. В связи с выяснением влияния первичной сцены, завершенного к этому моменту во всех деталях, Петер в самых различных видах вернулся к теме двух сломанных человечков. Теперь уже начало казаться, что эта тема определялась страхом перед матерью как фигурой, обладающей способностью кастрировать, который преследовал его с момента первичной сцены. В его фантазиях она вставила пенис отца внутрь себя и не отдала его; таким образом, она стала объектом, вызывающим у мальчика тревогу и страх, потому что теперь она носит пенис отца, который ужасен сам по себе, то есть самого отца внутри себя[41].
А вот еще один пример из того же случая. Во время второй сессии с Петером моя интерпретация материала, который он мне предоставил, заключалась в том, что он со своим братом практикует взаимную мастурбацию. Через несколько месяцев, когда ему уже было четыре года и четыре месяца, он высказал очень пространную мечту, наполненную ассоциативным материалом, из которой можно сделать следующую выжимку. «Две свинки находились в свинарнике и в моей кроватке. Они вместе в свинарнике ели. Также в моей кроватке были двое мальчишек в лодке; но они были уже достаточно большими парнями, как дядя Г (взрослый брат его матери) и Е (его старшая подружка, которую он представлял себе как почти взрослую)». Большинство ассоциаций, связанных с этой мечтой, которые мне удалось выудить из него, были вербальными. Они указывали на то, что свинки символизировали его самого и его брата, а то, что они вместе ели, означало взаимную фелляцию. Но они также символизировали и его совокупляющихся родителей. Оказалось, что его сексуальные отношения с братом основывались на идентификациях со своими отцом и матерью, в которых Петер по очереди играл роль обоих родителей. После такой моей интерпретации этого материала Петер начал следующий сеанс игрой вокруг умывальника. Он положил два карандаша на губку и сказал: «Это – лодка, в которую забрались Фриц (его младший брат) и я». Затем он басовитым голосом – как это часто случалось, когда в дело вступало его супер-эго, – закричал на эти два карандаша: «Вам нельзя все время быть друг с другом и делать эти свинячьи штучки!» Этот нагоняй со стороны его супер-эго в адрес его брата и его самого был также направлен на его родителей (в той мере, в какой они представлялись ему дядей Г и взрослой подружкой Е)[42] и заново вызвал те эмоции, которые он испытал, оказавшись свидетелем первичной сцены с участием своих родителей. Это были эмоции, которым, наряду с другими вещами, он дал выход уже во время второй нашей сессии, когда захотел, чтобы лошади, которых он сталкивал тогда друг с другом, оказались мертвыми и похороненными. Но даже через семь месяцев анализ именно этих материалов оказался незаконченным. Однако ясно, что мои далеко идущие интерпретации, сделанные на достаточно ранних стадиях психоанализа, никоим образом не препятствовали выяснению связей между переживаниями ребенка и его общим сексуальным развитием (и, в частности, выявлению того, каким образом он выстраивает отношения с собственным братом) и не затрудняли проработку соответствующего материала.
Я упомянула вышеприведенные примеры для того, чтобы обосновать мою позицию, основанную на эмпирических наблюдениях, заключающуюся в том, что психоаналитику не следует опасаться делать далеко идущие интерпретации даже на самых ранних фазах анализа, так как материал, имеющий отношение к глубоким слоям сознания, будет выявляться и далее, а поэтому сможет и в дальнейшем прорабатываться еще и еще. Как я уже говорила, предназначение глубоких интерпретаций – открыть дверь в бессознательное, ослабить дополнительную тревожность и таким образом подготовить основу для дальнейшей аналитической работы.
Я все время подчеркивала способность детей к спонтанному переносу. До какой-то степени она объясняется существенно более острой тревожностью, которую ощущают маленькие дети по сравнению со взрослыми, и их большей готовностью реагировать на что-то с этой большой тревожностью. Одной из важнейших, если не самой главной, психологической задачей, с которой ребенку надо справиться и которая требует от него основных затрат ментальной энергии, является необходимость научиться тому, как справляться с собственными страхами. На уровне своего бессознательного ребенок поэтому в первую очередь оценивает объекты, с которыми имеет дело, на предмет того, будут они смягчать или вызывать тревогу; и, соответственно, он станет относиться к таким объектам с положительным или отрицательным переносом. Маленькие дети, чья предрасположенность к тревожности очень велика, как правило, немедленно выражают свой негативный перенос в виде нескрываемого страха, в то время как у несколько более старших, особенно уже вошедших в латентную фазу, негативный перенос чаще принимает форму недоверчивой скрытности или простой неприязни. В борьбе со своими страхами, связанными с ближайшими к нему объектами, ребенок становится склонен относить их на более удаленные объекты (так как такой «сдвиг» является одним из способов борьбы со страхами) и видеть в них материальное воплощение его «плохой» матери и «плохого» отца. По этой причине ребенок с сильным неврозом, который чувствует себя в опасности большую часть времени и который поэтому постоянно «оглядывается» на свих «плохих» мать или отца, будет всегда реагировать на любого чужака со страхом.
Мы никогда не должны забывать о готовности маленького ребенка реагировать страхом, что также в некоторой степени характерно и для уже подросших детей. Даже в случаях, когда в начале психоанализа они выказывают свое позитивное отношение к происходящему, мы всегда должны быть готовы к тому, что негативный перенос может проявиться очень скоро; точнее, тогда, когда мы коснемся тех моментов, на которые особо влияют их комплексы. Как только аналитик почувствует малейшие знаки появления негативного переноса, он должен сделать все, чтобы аналитическая работа в этот момент не оказалась прерванной, чтобы понять создавшуюся ситуацию, связав ее со своей личностью и своими действиями, и одновременно попытаться с помощью своих интерпретаций «выудить» из прошлого те объекты и ситуации, которые могут стоять (для пациента. –