Мелани Кляйн – Детский психоанализ (страница 3)
Анна Фрейд, следуя в русле своих открытий в области эго ребенка, внесла изменения в классическую методику и выработала свой подход к психоанализу детей в латентный период независимо от моего метода. Ее теоретические выводы в некоторых аспектах отличаются от моих. Она считает, что у детей не развивается невроз переноса[9], а поэтому фундаментальное условие психоаналитической терапии отсутствует. Более того, она полагает, что методы, аналогичные тем, которые применяются к взрослому человеку, не следует применять к детям, так как у них эго-идеал еще слишком слабо развит[10]. Эти взгляды отличаются от моих. Мои наблюдения привели меня к убеждению в том, что и у детей развивается некий аналог невроза переноса у взрослых, что можно обнаружить, применяя метод, эквивалентный анализу взрослого человека, – такой, который избегает рассмотрения образовательных моментов и который в полной мере анализирует негативные импульсы, направляемые в сторону аналитика. Эти наблюдения также показали, что в случаях детей любых возрастов даже очень глубокий анализ вряд ли сможет смягчить тяжелое влияние супер-эго. Более того, в той мере, в которой такое смягчение имеет место без какого-либо образовательного влияния и эффекта, психоанализ не только не наносит никакого вреда детскому эго, но и фактически только укрепляет его.
Без сомнения, было бы очень интересно сравнить в деталях эти два метода на основе фактических данных и оценить их с теоретических позиций. Но мне приходится в рамках данной книги ограничиваться только изложением своей методики и своих теоретических выводов, к которым эти методы позволили мне прийти. В настоящее время об анализе психики ребенка известно относительно мало, поэтому нашей первой задачей будет пролить свет на проблемы детского психоанализа под разными углами зрения и собрать воедино результаты, полученные к настоящему моменту.
Часть 1. Метод психоанализа ребенка
Глава 1. Психологические основы психоанализа ребенка[11]
Наука психоанализа привела к созданию новой детской психологии. Наблюдения, сделанные в рамках принципов этой науки, привели нас к выводу о том, что даже в самые первые годы жизни дети не только испытывают воздействие импульсов сексуального характера или подвержены тревожным состояниям, но и страдают глубокими разочарованиями. Вместе с верой в асексуальность человека в детском возрасте канула в лету и вера в существование «невинного детства». Эти выводы вытекали как из анализа психики взрослых людей, так и из прямых наблюдений за детьми и были подтверждены и дополнены психоанализом маленьких детей.
Мне хочется начать с краткой зарисовки того, что творится в голове у маленького человечка, как мне это удалось понять в результате моих ранних исследований. Для этого я приведу конкретные примеры. Моей пациенткой была девочка Рита, которой в самом начале лечения было два года и девять месяцев и которая до годовалого возраста выказывала явную предрасположенность к своей матери, предпочитая ее всему. Затем она стала выражать заметно б
Случай с Ритой ясно показывает, что ночные кошмары, которые проявились в полуторагодовалом возрасте, были невротической реакцией на возникший внутри нее конфликт, связанный с эдиповым комплексом[13]. Приступы тревожности и гнева оказывались повторами ее ночных кошмаров, а другие трудности у нее также были тесно связаны с сильным чувством вины, возникавшим как следствие этого раннего конфликта.
Теперь я перейду к рассмотрению содержания и причин возникновения подобного чувства вины в очень раннем возрасте на другом примере. Девочке Труде[14] было три года и девять месяцев[15]. Во время наших сеансов она постоянно играла в то, что уже наступила ночь и что мы обе спим. Затем она осторожно подкрадывалась ко мне из своего, противоположного, угла комнаты (который должен был играть роль ее спальни) и угрожала мне всевозможными способами, например тем, что вот-вот воткнет мне в горло нож, выкинет меня из окна, сожжет меня или сдаст полиции и т. д. Она хотела связать мне руки и ноги или поднять покрывало дивана, сказав, что делает «по-большому»[16]. Оказалось, что последнее означает ее желание заглянуть в попу своей матери в поисках «как» (фекалий), которые для нее означали детей. Еще один раз она захотела ударить меня в живот, провозгласив, что таким образом хочет достать мои «а-а» (кал) и сделать меня несчастной. Затем она сгребла в охапку подушки, которых постоянно называла детьми, и спряталась вместе с ними за диваном. Там она забилась в угол с явными признаками сильного страха, закрылась с головой, стала сосать пальцы и описалась. Она повторяла все это заново и заново каждый раз, когда таким образом нападала на меня. Это во всех деталях соответствовало ее поведению в кроватке, которое она начала демонстрировать, когда ей не было еще и двух лет и когда у нее появились сильные ночные страхи. В то же время она начала постоянно прибегать по ночам в спальню своих родителей, будучи при этом неспособной высказать, что же она хочет. Анализируя причины того, почему она описывалась и обделывалась, я выяснила, что за этим стояли ее атаки на родителей, совокуплявшихся друг с другом, и таким образом данные симптомы были преодолены. Труде хотелось похитить у своей беременной матери ее детей, убить ее и занять ее место в половых сношениях с отцом. Ей было два года, когда у нее родилась сестра. Именно такие импульсы ненависти и агрессии на втором году жизни привели ее к сильной фиксации на своей матери, к сильнейшей тревожности и возникновению чувства вины, что нашло свое выражение среди прочего в ее ночных страхах и кошмарах. Из всего этого я делаю заключение о том, что ранние чувства тревожности и вины у маленьких детей происходят из тенденций к агрессии, связанной с конфликтом, который берет начало в эдиповом комплексе[17]. В то время, когда поведение Труде максимально соответствовало тому, что я описала, она умудрялась причинять себе вред тем или иным способом практически каждый раз перед нашими психоаналитическими сеансами. Оказалось, что предметы, с помощью которых она причиняла себе этот вред – стол, шкаф, камин и т. п., – означали для нее, в соответствии с ее примитивной и инфантильной идентификацией, ее мать или отца, которые таким образом наказывали ее[18].
Возвращаясь к нашему первому примеру, мы обнаруживаем, что еще до того, как ей исполнилось два года, Рита начала явным образом выказывать чувство раскаяния и угрызения совести после совершения малейших проступков, а также стала гиперчувствительна к любым упрекам в свой адрес. Например, однажды она разразилась рыданиями, когда ее отец в шутку высказал угрозу в адрес медведя из книжки с картинками. Ее самоидентификация с этим медведем была связана с ее страхом реального недовольства со стороны отца. Ее заторможенность в играх происходила из чувства вины. Когда ей было всего два года и три месяца, она иногда играла со своей куклой – эта игра приносила ей не очень много удовольствия – и постоянно при этом заявляла, что она сама не является мамой этой куклы. В процессе исследования и анализа выяснилось, что ей не разрешалось становиться мамой куклы в этой игре потому, что, кроме всего прочего, кукла-ребенок представлялась ей маленьким братом, которого она хотела похитить у своей матери во время ее беременности. Этот запрет, однако, исходил не от ее реальной матери, а от интроекта образа матери, которая относилась к Рите значительно более строго и жестко, чем ее реальная мать когда-либо себе позволяла. Другой симптом – одержимость навязчивыми действиями, появившийся у Риты в двухлетнем возрасте, стал просто ритуалом при укладывании спать, который продолжался довольно долгое время. Главным в нем было то, что Риту надо было очень сильно завернуть в ночную пижаму, в противном случае «мышка или коротышка» проникнет через окно в комнату и откусит ее собственного «коротышку»[19]. Ее куклу также следовало очень сильно укутать на ночь, и этот двойной ритуал становился все более и более изощренным и длительным, проводившимся с видимыми проявлениями того, что с непреодолимой силой захватывало все ее сознание. Один раз во время нашего психоаналитического сеанса она поставила рядом с кроваткой куклы игрушечного слона, который должен был помешать кукле встать и направиться в спальню родителей, чтобы там «сделать что-то с ними или что-то у них забрать». Слон играл роль ее интернализированных родителей, запрещающее влияние которых она всегда ощущала с момента, когда в возрасте между годом и тремя месяцами и двумя годами у нее появилось желание перехватить у своей матери ее место рядом с отцом, похитить у матери вынашиваемого ребенка, причинить вред и кастрировать обоих родителей. Смысл такого ритуала теперь становится ясен: будучи плотно укутанной в ночную пижаму, она не сможет проснуться, встать с постели и осуществить свои агрессивные желания, направленные на своих родителей. Однако, так как она ожидала наказания за эти свои желания в виде чего-то аналогичного, направленного со стороны ее родителей на нее саму, плотное спеленывание служило также и ее собственной защитой от этих воображаемых нападок, которые могли осуществляться, например, «коротышкой» (пенисом ее отца), который бы повредил ее гениталии и откусил ее собственного «коротышку» в качестве наказания за желание кастрировать отца. В процессе таких игр она наказывала свою куклу и давала выход своим гневу и страхам, таким образом показывая, что она «играет за двоих»: и на стороне силы, которая наказывает, и на стороне наказываемого ребенка.