Мэгги Стивотер – Все нечестные святые (страница 25)

– О, Дженни! Я тебя не заметила, – сказала Марисита.

– О, Дженни! – ответила Дженни. – Я тебя не заметила.

Марисита хотела было спросить, давно ли та стоит в дверях, но знала по опыту, что это бессмысленно. Она не сомневалась, что Дженни нужна еда, а это означало очередное промедление, так что Марисита ощутила жгучее желание рявкнуть на паломницу, но знала, что ее резкие, отвратительные слова вернутся к ней неприятным эхом, только будут озвучены голосом Дженни. Так что она просто сделала для Дженни еще одну эмпанаду из продуктов, оставшихся после Пита, а потом указала на еду, приготовленную для Тони.

– Ты не могла бы отнести этот поднос великану? А то мне нужно уйти.

– Ты не могла бы отнести этот поднос великану? А то мне нужно уйти, – откликнулась Дженни, но протянула руки к подносу. Кажется, она попыталась сказать Марисите еще что-то, но больше ничего произнести не смогла.

Марисита вдруг ощутила страшное разочарование из-за всех этих людей. Жертва Даниэля ее не исцелила, потому что ее ужасное прошлое слишком сильно ее терзало, Дженни не могла сказать ничего самостоятельно, как бы ни старалась, а Телдон всё больше обрастал мхом, и все они явно утратили надежду. Вдобавок Марисита скучала по Даниэлю, хотя знала, что не имеет на это права, потому что она – пилигрим, а он – святой, и, что важнее, потому что она навсегда останется пилигримом. Она навсегда останется Мариситой, облепленной бабочками. Глаза девушки снова защипало от подступивших слез, да только никто и не заметил бы, заплачь она по-настоящему, потому что над ней вечно шел дождь.

– До чего же мы жалкие, – пробормотала она.

– До чего же мы жалкие, – повторила Дженни.

Марисита отвернулась, вытирая лицо, а когда повернулась обратно, обнаружила, что Дженни уже забрала поднос с едой и ушла.

Она попыталась собраться с мыслями и стала складывать припасы, чтобы взять с собой, когда пойдет искать Даниэля.

Тони тоже тяжело переживал нелегкую участь пилигрима, хоть и был им не так долго, как Марисита. Прибыв в Бичо Раро, он хотел лишь одного: избавиться от ненавистного ощущения, что за ним постоянно наблюдают. А в итоге получил тело, на которое все таращились, что называется, с гарантией. На второе утро своей новой великанской жизни он посчитал, что лучший выход – это уйти.

– Пропади всё пропадом, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Пора сваливать.

Он поднялся во весь свой немалый двадцатифутовый рост. До высоты дома он недотягивал, зато над всеми людьми возвышался как башня, проще говоря, с нынешним ростом ему ни за что не поместиться в «Меркури» (а сделать это он пытался). Так что Тони решил, что вернется за машиной, когда снова станет нормальным. Положив свой багаж в карман, он окинул взглядом Бичо Раро – проверить, не смотрит ли на него кто-нибудь, – и заметил всего одну девицу с глазищами как у совы, которую видел в первую ночь (это была Беатрис). Тони отсалютовал ей рукой. Девица помахала в ответ, но без энтузиазма, как бы говоря: «Делай что хочешь».

Так он и поступил.

Прихрамывая на босую ногу, Тони зашагал по пустыне. Вездесущее солнце нарисовало у него на лбу капельки пота. При каждом его шаге в воздух поднимались облачка пыли, но не достигали лица Тони из-за его высокого роста; за ним тянулся пыльный след из кружащихся среди низкого кустарника и медленно опадающих маленьких смерчей. Тони не оборачивался, просто шел вперед. Он был не первым пилигримом, решившимся на такой шаг – уйти в никуда, не придумав ничего лучшего. Есть в раскинувшемся вокруг Бичо Раро просторе некая загадочная притягательность, побуждающая людей уходить куда глаза глядят. Хотя брести по пустыне нелегко и в зоне досягаемости нет никаких бросающихся в глаза ориентиров, невозможность куда-то дойти действует на потерявших цель в жизни людей словно вакуум.

– Чокнутые придурки, – проворчал Тони, не сбавляя шага.

Он шел почти всё утро.

За пару часов обычный человек не успел бы забраться чересчур далеко, однако гигантские ноги Тони преодолели не то сорок, не то пятьдесят миль и занесли его почти к Грейт-Санд-Дьюнс, недалеко от городка Моска. Тони настолько не ожидал увидеть гладкие, зубцами вздымающиеся дюны, что остановился как вкопанный и какое-то время созерцал открывшийся ему вид: сотворенное природой чудо, по масштабу вполне сопоставимое с его нынешним ростом. Дюны покрывали более ста тысяч акров – они являлись удивительным отпрыском дна древнего озера и веявших над ним вольных ветров – и при определенных условиях издавали причудливый стонущий звук. За двадцать лет до того как нога Тони ступила на песчаные дюны, Бинг Кросби, Дик Макинтайр и His Harmony Hawaiians записали про это место песню под названием The Singing Sands of Alamosa, и теперь Тони с удивительной точностью припомнил тот единственный раз, когда проигрывал эту приятную композицию на своем шоу. Пока он вспоминал эту не особо примечательную мелодию, огромные пальцы его левой босой ноги слегка пошевелились, вызвав сход маленькой песчаной лавины.

Песчинки одна за другой скользили вниз, напевая легендарную песню этой пустыни. Получился скорбный, зловещий вой, и его странность разом напомнила Тони о том, что он забрал из Бичо Раро его самую причудливую часть – себя. И так он стоял, проклиная безымянную тетку, которая подошла к нему в Джуниате, всю ее семью, а также свой громоздкий «Меркури», который и завез его сюда.

Солнце светило, припекая макушку, но Тони от этого, увы, не уменьшился. Потом его желудок издал жалобное ворчание, напугав пролетавших неподалеку цапель. Он ничего не ел с тех пор, как получил чудо, и не на шутку проголодался.

Тони вдруг охватило мерзкое ощущение, что за ним наблюдают. И действительно, в тот день по дюнам бродила пара туристов, мужчина и женщина, оба состояли в браке, правда, не друг с другом. Они вытаращились на Тони.

Когда они медленно потянулись к своим фотоаппаратам, до Тони окончательно дошло, что его побег из Бичо Раро – на редкость дурацкая затея. Пока он не найдет способ вернуть себе нормальный рост, у него есть лишь один путь.

Пение песков постепенно стихло.

Тони потащился обратно в Бичо Раро. Вернулся он вовремя и в то же время не вовремя, потому что ровно три секунды назад Марисита закончила готовить для него еду, две секунды назад Дженни понесла поднос туда, где Тони провел предыдущий день, а ровно секунду назад собаки Антонии сбили Дженни с ног и сожрали всю еду, а также поднос и пустую тетрадь, в которой Дженни пыталась хоть что-то написать со дня своего первого чуда.

Так что в тот миг, когда Тони вернулся в Бичо Раро, он заметил Дженни, не проронившую ни слова во время столкновения с собаками, потому что те отобрали у нее вещи, не произнеся ни слова. Дженни не могла объяснить Тони, почему она явилась к нему с пустыми руками. Всё, что она смогла сделать, это встать, стряхнуть с себя собачью шерсть и оглядеть оставшиеся на земле обрывки бумаги.

Душа Тони глубоко страдала от чувства безысходности, поэтому сам он растерял большую часть своего привычного юмора и сделался груб.

– Чего тебе? – буркнул он.

– Чего тебе? – требовательно спросила Дженни.

Оскорбительный тон этого вопроса, сорвавшегося с уст молодой женщины, застал Тони врасплох; он еще не понял, что Дженни просто в точности скопировала его собственную интонацию.

– Ничего.

Дженни сказала тем же тоном, что и он:

– Ничего.

Тони недоверчиво уставился на нее сверху вниз. Несколько мгновений он прожигал Дженни возмущенным взглядом, а когда это не возымело ни малейшего эффекта, поинтересовался:

– Ты хоть знаешь, кто приехал в вашу глушь?

Дженни беспомощно повторила:

– Ты хоть знаешь, кто приехал в вашу глушь?

Бедняжка Дженни с огромным удовольствием объяснилась бы, но, естественно, не смогла этого сделать. Более того, чем больше она из-за этого огорчалась, тем точнее копировала тон рассерженного собеседника. Тони распалялся всё сильнее, и то же самое происходило с ней. Словом, их беседа скатилась бы в настоящий скандал, если бы из домика Мариситы не выбежал вприпрыжку падре Химинес, завернувший туда стащить немного еды и заодно поглядеть на лодыжки девушки. Увидев, что происходит с Дженни, он бросился на выручку.

– О, привет, привет, привет, – воскликнул падре Химинес. – Простите великодушно, что представляюсь лишь сейчас!

С высоты своего роста Тони вгляделся в нового собеседника, увидел, что это человек с головой койота и простонал:

– О, Господи Иисусе, да когда ж это кончится?!

Падре Химинес засмеялся, точнее, издал высокий, лающий звук, а потом сказал:

– Понимаю, понимаю, но благодарю вас, что не поминаете имя Божие всуе, ибо я священник.

– Вы Лесси, – брякнул Тони. В 1962 году это было прямое оскорбление, потому что на тот момент сериал «Лесси» про очаровательную собачку породы колли и мальчика, который ее обожал, шел уже восемь лет и был весьма популярен. Голова падре Химинеса не слишком походила на голову длинношерстной колли, если отталкиваться от стандарта, заданного Американским клубом собаководства того времени («Голова длинношерстной колли должна быть вытянутая, узкая и плоская; уши маленькие, расположены ни слишком близко друг от друга, ни чересчур далеко, уши подняты, но не стоят торчком»), но смысл был предельно ясен.