Мэгги Стивотер – Все нечестные святые (страница 17)

И вот настал тот ужасный вечер, когда в Бичо Раро явился странный пилигрим. К тому времени снег валил, не переставая, уже неделю; вероятно, небу было так скучно, что иного занятия, кроме как порождать снег, оно не придумало. Солнце скрылось за облаками, но еще не стемнело – словом, стояла сплошная серость. Все сидели по домам, как вдруг совы пришли в волнение. Они взлетели с крыш, так что на землю ухнуло немало снега, и понеслись навстречу пришельцу.

Чужаку оставалось преодолеть еще около полумили пути, но совы уже летели к нему, долетев, развернулись и понеслись обратно к Бичо Раро, а потом – снова к пилигриму: ожидание скорой тьмы и чуда сводило их с ума.

Антония Сория первая вышла навстречу паломнику, когда тот, шатаясь, добрел до Бичо Раро. Она успела продвинуться лишь на пару ярдов, ибо снегу намело по колено, но потом остановилась, поняв, что перед ней один из немцев. Антония успела разглядеть только форму цвета хаки, а затем поспешила в дом и вернулась уже вместе с Франсиско и ружьем. Следом во двор вышли и остальные: самый старший брат, Жозе, а также Майкл и Роза Сория, их любопытная сестра Лойола, мать Даниэля, и добрейший Бенджамин, отец Даниэля (и действовавший на тот момент святой). В то время Лойола пребывала на последнем месяце беременности, и, вообще-то, ей не следовало выходить на мороз, однако она ни на шаг не отходила от Антонии; с тех пор, как Антония приехала в Бичо Раро, они стали лучшими подругами.

– Bitte, – сказал немец. От холода его колени стучали друг о друга, к тому же сильно покраснели. На бедняге были пресловутые форменные шорты, так что снег насквозь промочил его носки и плотно облепил голые ступни.

Антония предостерегающе вскинула ружье.

– Bitte, – повторил немец. На руках он держал ребенка. Личико малыша было того же цвета, что и колени немца, – ярко-красное от переохлаждения. Беглец немного говорил по-английски, но ни слова не знал по-испански, а посему не мог рассказать Сория, откуда у него ребенок.

Он и сам сейчас походил на ребенка.

– Откуда вы сбежали? – спросил Франсиско, но немец, конечно же, не понял вопроса. Совы реяли низко над землей, едва не задевая крыльями голову чужака, а тот, еле-еле переставляя ноги и не обращая внимания на наставленное на него ружье, шагнул вперед и протянул ребенка Майклу.

Теперь следует упомянуть одну забавную особенность, отличающую людей, способных творить чудеса. Способность помогать другим не всегда сопряжена с пониманием того, когда следует или не следует оказывать помощь. Святой просто смотрит на человека, явно нуждающегося в помощи, и хочет ему помочь, при этом ему зачастую даже в голову не приходит спросить, какая помощь этому человеку нужна.

Немец определенно нуждался в чуде.

Впрочем, спросить у него самого, так ли это, не представлялось возможным. Никто из Сория не знал ни слова по-немецки.

Бенджамин оценил свою ответственность за судьбу немца, оценил степень серьезности, написанной на его лице, и рассудил, что раз уж немец проявил доброту по отношению к этому ребенку, то он, Бенджамин должен проявить доброту в ответ. Он сотворил чудо.

В тот же миг немец удивленно вскрикнул, положил ребенка на снег и превратился в детеныша большеухой лисицы. Бенджамин предвидел нечто подобное, однако он и представить себе не мог, что чудо распространится также и на принесенного немцем ребенка. Бенджамин полагал, что в таком малыше не может быть ни капли тьмы, однако ручки ребенка начали покрываться драконьей чешуей, и, увидев, что с ним происходит, малыш вышел из оцепенения и заплакал.

Что значит «вмешаться в чудо»? Доподлинно неизвестно, какие именно действия расцениваются как помощь жаждущим исцеления пилигримам. Например, нет ничего страшного в том, чтобы предоставить им кров над головой или наполнять их миски едой, как делали в Бичо Раро. Однако позволить пилигриму сыграть с вами в карты или помочь напрямую советом – это уже вмешательство. Поэтому Сория оставили попытки угадать, что можно, а что нельзя делать, решив, что лучше просто держаться на расстоянии.

Вот только Бенджамин не подумал обо всём этом и попытался утешить плачущего ребенка. По правде говоря, он вообще не осознал, что над ребенком совершилось чудо, потому что изначально собирался помочь только немцу. Он поддался естественному порыву, велению сердца, и поступил так, как поступило бы большинство людей на его месте: потянулся к плачущему малышу.

В считаные секунды на свет показалась тьма Бенджамина, тьма одного из Сория. Как уже говорилось выше, тьма человека из семьи Сория распространяется быстрее и действует ужаснее, нежели тьма обычного пилигрима. Не успел Бенджамин заговорить с ребенком, как с его уст слетел болезненный всхлип: его ноги вдруг вытянулись, как ноги неуклюжего жеребенка, пытающегося ступать по снегу. Он этого не видел, но его ноги начали превращаться в дерево. Лойола, не видя, что происходит, спросила у мужа, что это с ним. Поддернув штанины его заиндевевших от снега брюк, она увидела два серых сухих бревна – такие часто можно найти в песке, высохшие и безжизненные.

– О, Бенджамин, я всё равно буду тебя любить! – заверила она мужа, однако этой короткой фразы, этих слов утешения оказалось достаточно, чтобы тьма пала и на нее тоже. В отличие от Бенджамина Лойола начала деревенеть сверху вниз, и пока руки и грудь Бенджамина превращались в дерево, с ее головой, шеей и плечами происходило то же самое.

– ¡El niño![10] – закричал Жозе. Он имел в виду не покрытого драконьей чешуей ребенка, а, скорее, младенца, находившегося во чреве одеревеневшей Лойолы. Антония принялась выкрикивать имя Лойолы, но вой ветра заглушил ее крик, а тем временем Жозе схватил лопату и бросился к полностью одеревеневшей Лойоле, дабы вырубить из ее тела крошечное тельце Даниэля, пока его окончательно не запечатало в деревянной колоде. Едва острие лопаты коснулось деревянной фигуры Лойолы, ноги Жозе одеревенели из-за этого вмешательства. Он закричал на своих братьев, веля им уходить.

Франсиско, Майкл и Роза утащили Антонию обратно в дом и захлопнули за собой дверь.

Лисенок убежал, за ним последовал и обросший драконьей чешуей мальчик.

Только после того, как снаружи всё стихло, Антония, Франсиско, Майкл и Роза отважились снова выйти. Самопожертвование Жозе не пропало напрасно: Даниэль вывалился из разрубленного тела своей деревянной матери и теперь заходился плачем, лежа в снегу у ног своих деревянных отца и дяди. Он был простым младенцем из плоти и крови, начисто лишенным всяких признаков тьмы. Будучи беспомощным новорожденным, он никак не мог случайно вмешаться в чудо своих родителей и дяди, а кроме того, будучи невинным малюткой, не имел в себе никакой тьмы, которую могло бы потревожить подобное вмешательство.

Роза подняла Даниэля, лежавшего среди деревянных останков его родных. Антония прикоснулась к кускам расколотого деревянного тела Лойолы, чтобы высвободить из-под них ребенка.

Франсиско поднял лопату, выпавшую из рук Жозе, и прислонил ее к стене дома, где она и стояла изначально. Он не произнес ни слова.

Именно тогда Антония стала сердитой и с того дня постоянно пребывала в таком состоянии. С тех пор Франсиско год от года использовал обычные слова всё меньше и меньше. Майкл перестал стричься. Роза осталась Розой.

Антония рассказывала кузенам эту историю, пока они все шли к маленькому курятнику. Дверь сарайчика всегда была закрыта и никогда не открывалась, но теперь Антония ее отворила. Свет упал на пыльный деревянный пол.

Антония взмахом руки указала на то, что лежало внутри, и провозгласила:

– С тех пор они лежат здесь!

– Похоже на бревна, – сказал Хоакин.

– Именно! – ответила Антония.

– Но ведь Лойола была не из Сория, – заметила Беатрис. – Почему она не могла помочь Бенджамину?

– Если любишь человека из семьи Сория, его тьма становится твоей, – сказала Антония.

– Хм-м-м, – протянула Беатрис.

Несколько долгих мгновений они смотрели на куски серого дерева, сваленные грудой на полу сарая. Беатрис думала, что всё сложилось весьма удачно: хорошо, что до сих пор она ни разу не открывала эту дверь, а то ведь могла бы по незнанию сжечь своих родственников, разводя костер. Антония думала, что испытывает сейчас даже бо́льшую злость, чем в тот день, когда потеряла свою лучшую подругу. Хоакин думал, что Даниэль жив лишь благодаря решительным действиям самоотверженного и храброго Жозе…

И теперь на Даниэля обрушилась та же беда, что сгубила его родителей. Джудит думала о том, что до сего момента ей и в голову не приходило, какой опасности отныне подвергается Эдуардо, осмелившийся полюбить ее, одну из рода Сория. Франсиско думал о том, сколько времени они тогда потратили, решая, как назвать сына его погибшей сестры, извлеченного из ее одеревеневшего тела.

И все они размышляли о том, как выглядит тьма Даниэля.

– Если бы мы только смогли научить твоих собак приносить Даниэлю еду, – проговорила Беатрис.

– Так, чтобы его самого в результате не съели, – пробормотал Хоакин.

Антония сердито заворчала.

– Во всяком случае вопрос с торжеством в честь дня рождения решился сам собой, – произнес наконец Франсиско. – Я ни за что не стану праздновать, пока Даниэль к нам не вернется.