Мэгги Стивотер – Все нечестные святые (страница 19)

Майкл работал. Ему еще не рассказали про Даниэля, а даже если бы и рассказали, он всё равно бы работал. С тех пор как он лишился большей части своей семьи во время инцидента с немцем и ребенком, Майкл начинал работать, едва продрав глаза поутру, и заканчивал, только закрывая глаза вечером; он даже ел стоя и умудрялся отправить все необходимые телесные потребности за две минуты до отхода ко сну. Он был чрезвычайно старомоден. Многие ошибочно принимали Майкла за дедушку Хоакина. Он стал отцом в довольно зрелом возрасте, а из-за своей бороды казался еще старше. После того случая с немцем и ребенком Майкл перестал подстригать волосы и бороду, позволив им расти как вздумается. Теперь и волосы, и борода отросли так сильно, что Майклу приходилось закручивать и то и другое в узлы и перевязывать ремешками, так что один пучок торчал у него на затылке, а второй болтался под подбородком. Из-за постоянной работы и возраста у Майкла страшно болели и ныли все кости, поэтому, ложась в постель, он распускал увязанные в пучки волосы и бороду, ибо уже давно обнаружил, что только лежа на массе своих волос чувствует облегчение.

Вот чего хотел Майкл: работать. Вот чего он боялся: что однажды станет слишком немощным и не сможет работать.

Когда Пит Уайатт услышал Майкла, тот прямо под дождем чинил фундамент сарая. В начале года на Бичо Раро обрушилась кара Господня в виде стаи сусликов, имевших всего две цели: увеличить количество сусликов и выкапывать свои норы прямо под сараем. Суслики так преуспели в достижении первой цели, что собаки Антонии теперь сидели на вкусной и полезной диете, состоявшей из одних только сусликов; к достижению второй цели грызуны тоже приближались настолько успешно, что сарай опасно накренился, грозя обрушиться из-за целой сети сусликовых гостиных. Прежде Майкл осуществлял временный ремонт, затыкая норы неудачными твердокаменными кексами, выпеченными Розой, однако со временем диаметр нор перерос кулинарные таланты Розы, и Майклу не осталось другого выбора, кроме как взяться за перестройку всерьез.

Пит оценил открывшуюся ему картину и выступил с предложением:

– Нужна помощь?

Майкл оглядел Пита и выступил с встречным предложением:

– Идет дождь.

– Да, сэр, – согласился Пит. Он вышел под дождь, и они с Майклом работали бок о бок, пока их одежда не промокла насквозь, как платье Мариситы. Закончив с участком фундамента, который Майкл надеялся сделать сегодня, они, не говоря ни слова, перешли к следующему. Закончили участок, запланированный на завтра, и принялись за следующий – и так далее, и так далее, пока не починили весь фундамент сарая. Дождь к тому времени закончился, выглянуло солнце, и оба работника наконец остановились, сложили руки на коленях и оглядели результат своих трудов.

– Ты – мальчонка Жозефы, – наконец проговорил Майкл.

– Племянник, сэр.

– Ты здесь из-за грузовика.

– Да, сэр.

– Хорошо, – ответил Майкл. Сказал он вроде бы немного, но в целом никто уже много лет не слышал от него столько слов за раз.

– Сэр, если не возражаете, я хотел бы спросить… – начал Пит. – Народ в большинстве своем приезжает сюда за чудесами?

– А зачем еще сюда приезжать? – Прозвучало это утверждение неприветливо, но на самом деле таковым не являлось; из всех обитателей Бичо Раро не только Беатрис обладала суровым прагматизмом.

Пит развел руками, указывая на пейзаж вокруг.

– Потому что здесь красиво.

Пустыня довольно приосанилась, а Майкл взглянул на Пита другими глазами. Человеку приятно, когда хвалят дом, в котором он решил прожить всю жизнь, так что слова Пита понравились Майклу не меньше, чем пустыне. Он дружелюбно заметил:

– Лучше бы тебе пойти и переодеться во что-нибудь сухое.

Пит выпрямился и пальцами попытался придать мокрым волосам некое подобие своей обычной прически.

– Немного погодя. Сначала мне нужно обобрать несколько жуков. Увидимся позже, сэр!

Оставив Майкла стоять у сарая, он быстро свернул за угол, чтобы разминуться с тенью, которую, как он предполагал, могла отбрасывать Беатрис, после чего сломя голову бросился на борьбу с личинками. В другое время Майкл тоже немедленно вернулся бы к работе, но в этот раз впервые за очень долгое время он стоял и еще целых пять минут наблюдал за Питом. В конце концов, чудеса всегда очаровывали людей. Прежде Майклу не доводилось видеть со стороны, как человек работает без передыху, чтобы только ничего не чувствовать, и он не мог отвести взгляд от этого зрелища.

Глава 12

В ту ночь Беатрис и Хоакин отправились в пустыню с новой целью. Раньше их искомая аудитория была безлика, расплывчата, далека. Теперь же, в свете событий минувшего дня, все их слушатели сконцентрировались в одном человеке. Даниэль Лупе Сория, их любимый кузен. Даниэль Лупе Сория, их обожаемый святой. Даниэль Лупе Сория, канувший во тьму.

– Эта композиция посвящается Даниэлю, если он нас слушает, – сказал Дьябло Дьябло. – Немного света, чтобы рассеять твою тьму: группа The Capris, композиция There’s a Moon Out Tonight.

– There’s a moon out tonight, – запел приятный мужской голос, хотя никакой луны в небе не наблюдалось. Заранее записанный голос Дьябло Дьябло остался в кузове грузовичка, в то время как Хоакин, он же тело Дьябло Дьябло, сидел в кабине грузовичка вместе с Беатрис и слушал.

В душе Хоакина развернулась ожесточенная борьба. По природе своей он был человеком горячим, однако нет ничего хорошего в том, чтобы горячо переживать из-за нескольких вещей за раз. С одной стороны, он думал о бедственном положении Даниэля. Хоакин всегда восхищался кузеном. Впрочем, он не хотел быть им, ибо все эти молитвы и эта святость шли вразрез с любовью Хоакина к показным жестам и щегольству, однако он глубоко уважал убеждения своего кузена и доброту, которую видел в Даниэле. Теперь, поглядев на ситуацию со стороны затуманенным от слез взглядом, Хоакин возомнил, что Даниэль был слишком мягок и раним – святой, которому на роду написан мученический венец. У него в голове не укладывалось, как это старшие Сория продолжают жить как ни в чем не бывало, в то время как Даниэль остался один в пустыне. У них что, совсем нет смелости?

Но Хоакин думал не только об этом. Отвлекаться на какие-то другие мысли помимо Даниэля казалось несправедливым по отношению к кузену, и всё-таки еще Хоакин размышлял – пусть с изрядной долей вины – о радио. Хоакин уже давно был одержим современной музыкой и знаменитыми на радио личностями. Он слушал денверскую радиостанцию KLZ-FM с негодованием и надеждой, сравнивал себя с радиоведущими и прикидывал, сможет ли он сам выступить лучше. Он слушал дикие завывания бравых приграничных диджеев – этих ковбоев с мощных радиостанций, вопли которых перелетали через мексиканскую границу и обходили американские правовые нормы на волне чистой силы. И, если позволял сигнал, он слушал сладкоголосые стремительные речи более знаменитых личностей того времени, вроде Джоко Хендерсона и Хай Лита. Он был страстным поклонником «Америкен бэндстенд», знаменитой телепередачи, в которой подростки танцевали под самые свежие музыкальные хиты. У семьи Сория не было телевизора, поэтому дважды в неделю Хоакин вместе с Луисом ехал в город и смотрел это шоу по телевизору Элмера Фаркаса, а потом ловил попутку до дома – таким манером он действовал на протяжении всего учебного года и до сих пор не собирался останавливаться. Именно этой программе Хоакин был обязан своим нынешним стилем одежды и прически.

Приникнув к экрану, он зорко высматривал образцы модных веяний, еще не добравшихся до южного Колорадо (большей их части вообще никогда не суждено было сюда добраться), и делал всё возможное, чтобы их скопировать. За такую прогрессивную позицию семья постоянно потешалась над Хоакином, но тот делал вид, что ничего не замечает (хотя замечал, и еще как). Он грезил о том дне, когда займет свое законное место за микрофоном и станет знаменитым Дьябло Дьябло, сорвиголовой, летящим на радиоволнах, и тогда уже подростки захотят походить на него.

Хоакин старался думать исключительно о Даниэле, но здесь, в грузовике, радио всячески его отвлекало.

Зато мысли Беатрис вращались вокруг одного-единственного предмета. Это было необычно, потому что, как правило, она могла удерживать у себя в голове множество идей – в отличие от Хоакина у нее это хорошо получалось.

А сейчас она думала только о Пите Уайатте.

За прошедший день Беатрис узнала, что этот самый Пит – обладатель предположительно гладкой кожи на локтях – прибыл в Бичо Раро, чтобы работать в обмен на тот самый грузовик, в котором они сейчас сидели. В первый момент ей показалось, что это несправедливая сделка, но она почти сразу же отвергла эту мысль, посчитав ее пристрастной; потом, спустя какое-то время, Беатрис снова поразмыслила на эту тему и, взвесив все факты, пришла к выводу, что это на самом деле несправедливо. В конце концов, вплоть до этого лета грузовик представлял собой настоящую развалину, поросшую травой и не подлежащую восстановлению, и Беатрис провела много долгих часов, возвращая его к жизни. Несомненно, это давало ей определенное право претендовать на машинку. Она не винила Пита за возникновение этой дилеммы: договариваясь о работе, он никак не мог знать, что Беатрис сама собиралась починить грузовик. Вот только конфликт интересов от этого никуда не девался.