Мэгги Стивотер – Все нечестные святые (страница 20)

От грузовика даже можно было бы отказаться, но теперь он служил единственным средством связи с Даниэлем.

Загнав себя в тупик и чувствуя из-за этого досаду, Беатрис открыла дверь кабины.

– Ты куда? – встрепенулся Хоакин.

– Проверю дальность передачи. – В течение дня Беатрис дважды проверила, хорошо ли запаяны все контакты, именно тогда Пит мельком видел Беатрис, ему не показалось. Пусть им никак не узнать, находятся ли Даниэль и кухонное радио в зоне вещания, но, во всяком случае, Беатрис может сделать всё от нее зависящее, чтобы передать сигнал как можно дальше. Оба кузена во что бы то ни стало хотели войти в контакт с Даниэлем.

Они оба пытались представить, что сейчас делает Даниэль. Хоакин воображал – хоть это и оскорбляло его благородные чувства, – что Даниэль забился в какой-то грот, точно пещерный человек, глодает высушенную ногу кенгуровой крысы, а его одежда уже превратилась в изодранные лохмотья. Беатрис представляла – хоть это и восставало против ее практичности – как Даниэль одиноко бредет по пыльной пустыне, причем похож на падре Химинеса, только наоборот: у него тело койота и голова человека.

Вздрогнув, Хоакин вытащил ключ из замка зажигания. Ему не хотелось оставаться в грузовике одному: сидеть одному в темной машине еще более жутко, чем идти сквозь темную ночь вместе с Беатрис. В последний момент Хоакин прихватил с собой бутылку воды, чтобы не умереть в пустыне от жажды (драгоценную бутылку он спрятал за пазуху), и фонарик (его он не стал засовывать за пазуху).

Беатрис с радиоприемником в руке уже выбралась из грузовика. Даниэль забрал с собой кухонный радиоприемник «Моторола», так что теперь у них остался второй – и единственный в Бичо Раро. Именно это радио играло ранее днем в сарае, когда его услышал Пит. Хоакин опасался, что, лишившись возможности слушать радиошум, лошади запаникуют, но Беатрис оценила вероятность этого события и сочла ее не очень большой. Статистика: на памяти Беатрис лошади ни разу не ударялись в панику; факт: одно радио никак не могло проигрывать передачи для всех лошадей в мире; статистика: Беатрис может никогда в жизни не увидеть, как лошади ударяются в панику; факт: кузены вполне могут на пару часов позаимствовать радиоприемник.

Помимо радиоприемника в руках Беатрис держала дробовик. Она полагала, что воспользоваться им не придется, но теперь мир представлялся ей куда более опасным местом, чем пару дней назад.

– Хоакин, – распорядилась она, – пожалуйста, освещай дорогу фонариком.

Хоакин разрывался между страхом перед невидимыми дикими зверями и опасностью быть обнаруженными Федеральной комиссией по связи, поэтому периодически – когда ему казалось, что они чересчур на виду, – прикрывал фонарик ладонью.

– Я слышал, что иногда тьма человека из семьи Сория обрушивается на других Сория, даже если те не вмешивались.

– Тем более, лучше засечь ее на подлете. Кто тебе такое сказал?

– Бабушка.

– Я тебе не верю.

– Ладно, – признался Хоакин. – Просто дело вот в чем: я видел, как мама рассказывала ей про Даниэля, и бабушка тут же встала и заперла заднюю дверь. Что ты об этом думаешь?

Скрепя сердце, Беатрис пришлось признать, что доводы Хоакина не лишены смысла.

Хоакин торжествующе хмыкнул, совершенно позабыв о необходимости соблюдать секретность.

– Раз уж ты собрался кричать, мог бы и посветить фонариком, чтобы мы видели, куда идем! – заметила Беатрис.

Вдалеке грянул гром, и кузены застыли как вкопанные.

Хоакин пригладил волосы дрожащей рукой и с тревогой поглядел на небо.

– Нас убьет молнией?

– Вряд ли, – ответила Беатрис.

Несмотря на то что небо над ними было чистым, горизонт прочертила огненная молния: за много десятков миль от них, над такой же пустыней, в какой находились они, бушевала гроза – непогода зачастую обрушивалась на других людей. Беатрис не особо опасалась получить удар молнии, хотя мимоходом подумала про антенну, соединенную с грузовиком: если буря подойдет слишком близко, придется вернуться и снять антенну. Скорее всего, удара молнии их маленькая радиостанция не переживет.

– Мы можем избавиться от этих потрескивающих помех? – спросил Хоакин.

– Не сегодня, – ответила Беатрис. – Тут нужно поработать. – Это напомнило ей о Пите Уайатте и о том, что она понятия не имеет, как долго сможет распоряжаться грузовиком. Она ощутила потребность сообщить обо всём этом Хоакину и сделала это, стараясь говорить тише, чтобы другим ухом прислушиваться к сигналу.

Когда она закончила, Хоакин пнул земляной холмик, но не сильно, потому что не хотел испачкать свои брюки с узором пейсли; а еще он тихонько выругался.

– Пит Уайатт!

Хоакин мало что знал о Пите Уайатте, и тот ему уже не нравился.

Сам Пит Уайатт тут был ни при чем, зато Майкл ни много ни мало оторвался от работы, дабы пропеть дифирамбы трудам этого парня, а Роза и Хоакин это слушали. Начал Майкл с малого, отвесив комплимент умению Пита моментально ухватывать суть любого дела; потом плавно перешел к восхвалению трудолюбия Пита, дескать, тот вкалывал даже под проливным дождем; затем пошел еще дальше, заявив, что это поистине приятно – видеть молодого человека, по-настоящему ценящего землю, и под конец безучастно заметил, что такой сын, как Пит, – недостижимая мечта любого мужчины.

Хоакин, будучи сыном Майкла, мягко говоря, не пришел в восторг от подобных излияний. Его мать Роза встала на защиту Хоакина, правда, способ, который она для этого избрала, ничуть не порадовал ее чадо.

– Если бы только Хоакин делал хоть что-то так же хорошо, как Уайатт, – сказал Майкл.

– О, ты же знаешь Ки́но, – ответила Роза, – он милый мальчик и однажды найдет свой путь!

– Когда мне было столько же лет, сколько сейчас Хоакину, я точно знал, чего хочу: трудиться и таким образом оставить свой след в этом мире, – сказал Майкл.

– Мягкие люди тоже нужны. Добрые милые мальчики, которых матери любят такими, какие они есть!

– Никогда не видел, чтобы Хоакин занимался чем-то кроме напомаживания собственных волос. Мужчина – это не только его волосы.

– Да, это еще и его усы, – согласилась Роза. – Но КИно еще ребенок, скоро и у него отрастут усики. Не такие, как твои, разумеется. Отрастить такие усы, как у тебя, никому не под силу, даже твоему собственному сыну. Но у него будет собственный стиль.

Этот разговор взбесил Хоакина. Он не хотел быть мягким, милым человеком, который ничего в этой жизни не добился. Он вовсе не мягкий и не милый, и нельзя сказать, что он ничего не добился. Хоакин сгорал от желания рассказать родителям, что у него уже есть планы, что он собирается стать радиодиджеем, Дьябло Дьябло, что однажды они будут сравнивать Пита Уайатта с ним и обнаружат, что Пит недотягивает до идеала.

– Я с ним поговорю, – предложила Беатрис. – В смысле с Питом.

– И что ты ему скажешь?

– Думаю, это будет зависеть от него. Я…

Хоакин замер как вкопанный и вцепился в Беатрис, удерживая ее на месте. У каждого человека два лица: одно он носит как маску, второе скрывается под ней. В данный момент Хоакин демонстрировал второе.

Беатрис остановилась и медленно вскинула дробовик.

Пустыня во многом похожа на океан, если заменить воду воздухом. Она простирается во все стороны на немыслимое расстояние и, в отсутствие солнечного света, становится непроницаемо-черной. Звуки превращаются в загадочные шорохи, и невозможно понять, что реальность, а что мираж, до тех пор, пока не вернется свет. То, что вы не можете видеть ее всю, вовсе не значит, что пустыня необитаема. И в глубине души вы знаете, что она очень даже обитаема, что с наступлением темноты появляются твари, которые не любят бродить при свете, не любят, когда на них смотрят. Нет никакой возможности узнать, как они выглядят, разве что вы случайно дотронетесь до кого-то из них.

В пустыне кто-то был.

Существо двигалось медленно, пряталось за кустарником в отдалении, – темный силуэт на фоне фиолетово-черного горизонта, очертаниями напоминающий человеческую фигуру. Его движения сопровождались не то шорохом, не то шипением – такой звук можно услышать, если положить на сковороду несколько сухих фасолин и осторожно потрясти.

Хоакин моментально вспомнил, как бабушка поспешно закрыла заднюю дверь. Беатрис вдруг вспомнила долгожителя Фелипе Сория, бродящего по пустыне в поисках креста из бедренной кости, а также путающегося в собственной бороде, взбешенного финансиста, которому она так и не сумела помочь.

Дьябло Дьябло проговорил:

– Даже если прежде на небе не было луны, теперь она сияет на небосводе. Наша следующая композиция вызовет улыбку даже на печальном лике луны.

При звуках его голоса темная фигура остановилась.

Все повернули головы и посмотрели на радиоприемник, тот продолжал вещать таким бодрым голосом, какой вряд ли ожидаешь услышать в ночной пустыне, особенно если пытаешься слиться с темнотой. Дьябло Дьябло сказал:

– Луна любит компанию, так что приготовьте ваши зубы.

Существо шагнуло к ним.

Напугать или рассердить Беатрис Сория было нелегко. Если подумать, страх и злость мало чем отличаются друг от друга, они точно два голодных зверя, которые часто охотятся за одной и той же добычей – эмоциями – и прячутся от одного и того же хищника – логики. Так что обычно избыточная логика Беатрис защищала ее от страха. (Правда, та же самая логика легко доводила ее до тревоги. В конце концов, тревога была еще одной разновидностью ее трезвых, взвешенных мыслей и, как и прочие размышления, отказывалась покидать ее разум, даже если Беатрис просила вежливо или хотела заснуть.) Впрочем, для возникновения в душе Беатрис страха ей требовалось получить достаточно информации, на основании которой можно прийти к заключению: вот-вот случится нечто плохое, и это нечто будет настолько ужасным и из ряда вон выходящим, что исправить его будет не так-то просто.