Мэгги Стивотер – Синяя лилия, лилия Блу (страница 29)

Адам спросил, зачем Ганси нужно к директору. Тот солгал. Ему надоело ссориться с Адамом Пэрришем.

– Га-а-а-анси-и-и!

Вчера вечером мистер Грей сказал Ронану: «Присни мне Грейуорен, и я отдам его Гринмантлу».

Ронан ответил: «Вы хотите, чтобы я отдал этой твари ключи от Кабесуотера? Вы об этом просите?»

То есть они зашли в тупик.

– ГАНСИ! ДИК!

Ронан развернулся и зашагал обратно, навстречу крикуну. Он широко раскинул руки.

– Не сейчас, Чень. Король немного занят.

– Я не к тебе обращаюсь, Линч. Мне нужен живой человек.

Свет, отразившийся в оскале Ронана, привлек внимание Ганси и вернул его в реальность. Он остановился и взглянул на часы, а затем обернулся и подошел к Генри, который сидел за складным столиком меж двух колонн. Его волосы напоминали черное пламя.

Юноши обменялись товарищеским рукопожатием через стол. Их кое-что объединяло – до прошлой весны Ганси был капитаном гребной сборной, а Генри однажды записался в команду за завтраком, прежде чем вычеркнуть свою фамилию к обеду. Ганси был в Эквадоре; Генри однажды участвовал в модельной фотосессии вместе со скаковой лошадью по кличке «Эквадор в любви». Ганси однажды убили осы; отец Генри занимался созданием дронов-«шмелей».

Они были в приятельских отношениях, хотя и не дружили. Генри тусил с ребятами из Ванкувера, а Ганси – с мертвыми валлийскими королями.

– Чем могу помочь, мистер Чень? – поинтересовался Ганси любезно.

Генри ткнул рукой в его сторону.

– Видишь, Ронан? Вот как надо говорить с людьми. Спасибо, что спросил, Ганси. Слушай, мне правда нужна твоя помощь. Подпиши вот это.

Ганси обозрел «это». Формулировки были довольно официальными, но, судя по всему, Чень составил петицию об организации ученического совета, избираемого самими учащимися.

– Ты хочешь, чтобы я голосовал за право голосовать?

– Ты ухватил суть моей идеи гораздо быстрее, чем все остальные. Неудивительно, что о тебе вечно пишут в школьном бюллетене.

Генри протянул ему ручку; Ганси ее не взял. Генри достал фломастер, затем карандаш.

Но Ганси не спешил подписывать; он пытался понять, не обязуется ли тем самым пожертвовать некоторым количеством свободного времени.

Rex Corvus, parate Regis Corvi.

– Ганси, давай, – поторопил Генри. – Тебя послушают. Твой голос считается за два, потому что ты красивый европеоид. Золотой мальчик Агленби. Еще круче ты станешь только в одном случае – если твоя мама пройдет в Конгресс.

Ронан ухмыльнулся, глядя на Адама. Ганси потер пальцем нижнюю губу, с мукой сознавая, что Генри сказал чистую правду. Он никогда не знал, чего добился честно, а что получил только благодаря позолоченной родословной. И это всегда немного его беспокоило.

А сейчас довольно сильно.

– Я подпишу, но никуда выдвигаться не стану, – предупредил Ганси, взяв ручку. – Мне некогда.

Генри потер руки.

– Конечно, старик. Пэрриш?

Адам покачал головой. Отстраненно и холодно, так что Генри не стал переспрашивать.

– Линч?

Ронан перевел взгляд с Адама на Генри.

– Ты, кажется, сказал, что я – не живой человек.

В ту минуту он совсем не походил на ученика Агленби – бритоголовый, в черной байкерской куртке и дорогих джинсах. Он казался совсем взрослым. Как будто минувшим летом время несло Ронана чуть быстрее, чем остальных.

«Кто эти двое? – задумался он. – И что мы делаем?»

– Похоже, политика уже разрушила мои принципы, – сказал Генри.

Ронан взял самый большой маркер и наклонился над петицией. Он огромными буквами вывел «АНАРХИЯ» и швырнул маркером в Генри.

– Эй! – воскликнул тот, когда маркер отскочил от его груди. – Ну ты и урод.

– Демократия – фарс, – ответил Ронан, а Адам улыбнулся – чуть заметно и, в общем, только для своих. Эту манеру он вполне мог усвоить от Ронана.

Ганси с сожалением взглянул на Генри.

– Извини. Он сегодня не набегался. Ну или съел что-то не то. Сейчас я его заберу.

– Когда меня выберут президентом, – сказал Генри Ронану, – я объявлю твое лицо вне закона.

Ронан улыбнулся – тонко и мрачно.

– Суд – это фарс.

Когда они вновь зашагали по сумрачной галерее, Ганси спросил:

– Ты когда-нибудь задумывался над тем, что, вероятно, вырастешь полным придурком?

Ронан пнул камушек. Он заскакал по плитам впереди них и скатился на поросший травой двор.

– Ходят слухи, что отец подарил ему на день рождения «Фискер», а он боится на нем ездить. Хотел бы я посмотреть на эту машину. Говорят, он прикатил в школу на велике.

– Из Ванкувера? – уточнил Адам.

Ганси нахмурился, когда через двор пробежали двое невероятно юных девятиклассников – неужели он сам когда-то был таким же маленьким?

Он постучал в директорскую дверь. «Я правда это делаю?» Да.

– Подождете меня здесь?

– Нет, – сказал Ронан. – Мы с Пэрришем покатаемся.

– Вот как? – спросил Адам.

– Хорошо, – сказал Ганси.

Он обрадовался, что они будут чем-то заняты, вместо того чтобы думать о директоре и гадать, ведет ли себя Ганси как Ганси.

– Тогда увидимся.

И, прежде чем они успели что-нибудь еще сказать, он вошел в кабинет и закрыл дверь.

20

Ронан повез Адама в Амбары.

Со времен злополучной вечеринки в честь Четвертого июля Ронан начал регулярно навещать родительский дом, возвращаясь на Монмутскую фабрику поздно и без объяснений. Адам никогда не любопытствовал – секрет есть секрет, – но не мог отрицать, что ему было любопытно.

И вот теперь, видимо, Адаму предстояло выяснить, в чем дело.

Амбары всегда приводили его в замешательство. Фамильная недвижимость Линчей, возможно, не обладала обаянием роскоши, как особняк Ганси, зато вполне искупала отсутствие блеска клаустрофобической густотой истории. Утыканные сараями поля напоминали остров. Отделенный от остальной долины, засеянный воображением Ниалла Линча и населенный его снами.

Это был другой мир.

Ронан вел машину по узкой дороге. Она прорезала путаницу скрюченных деревьев. Вишнево-красные листья ядовитого плюща и кровавые шипастые плети ежевики мелькали меж стволов. Все остальное было зеленым – густой полог листвы, заслоняющий вечернее солнце, трава, пробивающаяся на обочинах, сырой и липкий мох.

Они миновали лес и увидели обширные огороженные поля. Здесь цвета были еще насыщенней – зеленые и золотые пастбища, красные и белые сараи, тугие небрежные осенние розы, которыми были сплошь увешаны кусты, лиловые сонные горы, наполовину скрытые деревьями. Желтые яблоки, яркие как масло, выглядывали меж ветвей с одной стороны дороги. Какие-то синие цветы – невероятные, фантастические – бушевали в траве с другой стороны. Все было диким и безыскусным.

Как сами Линчи.