Мэгги Стивотер – Король воронов (страница 73)

Ронан тоже напоминал нечто принесенное из снов, но не на все сто. В нем ощущалось нечто животное, как в Адаме, и электрике, и тех женщинах, которые приезжали, и ели хлеб в столовой, и раскладывали по кругу карты Таро, и как в том человеке, который однажды проехал до половины подъездной дорожки, когда Адама и Ронана не было дома, а потом задом выкатил обратно и уехал. Ронан был единственным из тех, кого знала Опал, кто одновременно обладал животностью и издавал невнятное гудение, как существо из снов. Поначалу Опал думала, что просто видела мало людей, но впоследствии поняла, что отчасти в этом заключалась причина, почему Ронан тоже до некоторой степени был секретом. Опал думала, что сонное гудение предупреждает людей, но, казалось, его не слышал никто, кроме Опал и Адама. Адам обладал только животностью, ничем сонным, но тем не менее, очевидно, был настроен на нужную волну.

– Я по-прежнему ощущаю силовую линию, – объяснил он женщинам с хлебом, которые приехали однажды вечером.

Опал играла в игру под названием «спрячь копыта» и выиграла, забравшись в пустой кувшин для муки, стоявший у порога кухни.

– Я думал, так больше не будет. Ведь я уже не связан с силовой линией.

– Я никогда не была с ней связана, – ответила одна из женщин, – однако всегда ее чувствую.

– Но вы ясновидящая.

– Именно.

Адам произносил слова так же аккуратно, как они выкладывали карты на стол.

– И я тоже?

– Конечно, – сказала другая женщина. – Ты думал, что потерял всё, когда Кабесуотер умер?

– Да, – прошептал Адам, и Опал ощутила порыв любви к нему.

Она больше всего любила Адама, когда он грустил, или был очень серьезен, или очень счастлив. Что-то в его прерывающемся голосе наполняло ее эмоциями, что-то в отсутствующем выражении лица, когда он усиленно думал, производило на Опал такое впечатление, как будто она смотрела сон, в котором не было ничего дурного, а когда Ронан смешил его, и Адам хохотал так, что не мог остановиться, Опал любила его так сильно, что ей становилось грустно оттого, что когда-нибудь он постареет и умрет, ведь так бывает со всеми животными.

Иногда Адам отправлялся с ней, когда она шла рыться в сараях и амбарах, и вместе они перебирали садовые грабли, ржавые моторы, древние мешки с кормом для коров. Опал искала сокровища – то, что можно съесть и чем можно полюбоваться, – а Адам искал разные предметы из снов. Опал очаровывали и пугали эти поиски. Она не могла оторваться от разгребания куч хлама, хотя и знала, что может случайно наткнуться на сонный предмет. Когда это происходило, она пятилась, ощущая в сердце восхитительный трепет страха. Не то чтобы эти вещи были опасны (хотя иногда действительно были: однажды под старым трактором в одном из сараев она нашла маленький незатухающий огонь и обнаружила опытным путем, что он достаточно горяч и жгуч, если крепко стиснуть его в кулаке). Проблема состояла в том, что сонное гудение было знакомым. Слишком похожим на нее саму, слишком правдивым, слишком большим. Оно напоминало Опал одновременно сны, из которых она пришла, и кошмары, которые чуть не убили Ронана. Оно напоминало ей, как она чуть не развоплотилась, как из ушей у нее капала чернота уничтожения.

Но оно звало Опал. Особенно громко звучали вещи в длинном сарае, где Ронан творил новые чудеса. Эти предметы взывали к ней настойчивее, чем любая из вещей, которые приснил его отец. Опал не смущала обоюдоострая смесь желания и страха. По большей части ей не хотелось иметь никакого дела со снами, и она жалела, что ее другая, меньшая часть, которая помнила, откуда она взялась, хотела иметь с ними дело.

Ронан объяснил Опал, что в длинном сарае он работает. Он создавал новое место снов вроде Кабесуотера, того леса, откуда она взялась – «ты его помнишь»? Да, Опал помнила деревья, жуткие деревья, и ночные ужасы, и черную, истекающую кровью землю.

– Не так, как в конце, – сердито сказал Ронан, как будто там хоть когда-то было хорошо.

В своих снах Ронан всегда умирал, или от него отрезали кусочки, или он стоял под прицелом безликого человека с пистолетом. Атомные бомбы взрывались у Ронана в руках, рыбы врывались сквозь окна, кроша диваны, мириады трупов оказывались на мириадах подъездных дорожек. Не все сны Ронана были ужасны, но в целом от этого было хуже, а не лучше. Опал никак не могла угадать, когда что-то пойдет не так. Ей приходилось бояться всё время.

Ронан сказал:

– Да не делай ты такое лицо, мелкая. Я не заставлю тебя там жить. И вообще, может, тебе понравится.

Опал знала, что не понравится. Она не собиралась туда уходить. За обсуждениями этого нового Кабесуотера Ронан и Адам проводили гораздо больше времени, чем хотелось бы Опал. Без него, очевидно, стало труднее быть сновидцем, поскольку старый Кабесуотер фокусировал сны Ронана и очищал энергию силовой линии, помогая ему видеть желаемое, вместо того «чтобы бессмысленно тупить всю ночь». Адама больше всего интересовала силовая линия, она заставляла его использовать остро звучавшие слова, например: проводник, эффективность, аналог. А Ронан желал знать, как вызвать дождь. Ему очень хотелось завести в этом новом Кабесуотере такое место, где всегда бы шел дождь, заставляющий человека одновременно радоваться и грустить, а еще он хотел, чтобы Кабесуотер не был отстойным. Похоже, Ронан считал это своей основной задачей – приснить нечто не отстойное. Пусть даже Опал считала, что Ронан – хороший сновидец (в конце концов, он приснил ее, а она была совершенством), он часто сетовал на собственные недостатки.

– Я не могу держать в голове всё это одновременно – каким я хочу его видеть, – сказал он как-то раз. – Не могу создать новое место без старого. Оно помогало мне сосредоточиться. Как там это называется?..

– Саморазрушение, – ответил Адам.

– Иди ты. Я имел в виду «Уловку-22».

– Ты приснил первый Кабесуотер без всякого Кабесуотера.

– Мне просто нужно, чтоб он не был отстойным.

– Но должны же быть и более внятные параметры. Например, количество энергии, которое он может аккумулировать для тебя, в соотношении с количеством требуемого внимания.

– Хорошая мысль, Пэрриш. Надо все-таки приснить тебе новую машину.

Подслушивавшая Опал не вполне уловила суть разговора – она по-прежнему лучше владела языком сна, которого не знал бодрствовавший Ронан, – но она поняла, что Адаму нравится, когда Ронан так говорит. Иногда они переставали беседовать и начинали целоваться, а Опал продолжала подслушивать.

Ее любовь к подглядыванию была безгранична и неисправима. Они постоянно обнимались в самые удивительные моменты, за несколько вдохов переходя от расслабленного состояния к необычайно энергичному. Опал видела, как они бешено целовались в машине на подъездной дорожке, как обвивались друг вокруг друга в ванной; она видела, как Адам расстегнул ремень Ронана и провел рукой по его телу. Полная интеллектуального любопытства, она рассматривала ребра, бедра, руки, ноги, спины. Опал не знала похоти, поскольку Ронан не вложил этого в нее, но также она не знала и стыда, поскольку его Ронан тоже не вложил в свое творение.

Единственный раз она отвела глаза, когда Адам повстречался с Ронаном в коридоре на втором этаже. Ронан стоял перед дверью родительской комнаты, в одной руке держа магнитофонную кассету, а другую сжав в кулак; он провел так несколько минут, прежде чем Адам поднялся по лестнице. Адам забрал у Ронана кассету, разжав ему пальцы и вложив между ними свои. Притаившаяся Опал решила, что они будут целоваться. Но вместо этого Ронан прижался лицом к шее Адама, а тот положил подбородок ему на макушку, и они долго стояли неподвижно. Что-то в этой сцене заставило Опал так горячо покраснеть, что она не выдержала. Девочка убежала с таким топотом, что они наверняка ее услышали.

Еще она хотела изучать лес. Она проделывала это чаще и чаще, с тех пор как вышла из снов. Опал считала дни блужданий животными днями. Животными днями в животном мире. В отличие от сна, животный мир был суров. Ей это нравилось. Животный мир подчинялся строгим правилам; стоило их выучить, и он становился гораздо более предсказуемым, чем сон, способный измениться в любую секунду. В животном мире человек не мог неожиданно взлететь. Лица не переезжали на затылок без предупреждения. Поля вокруг Амбаров не превращались в незнакомую прерию или в торговый центр, прежде чем ты успевал добраться до подъездной дорожки. Машины не превращались в велосипеды. Дождь не шел из коробок от хлопьев, лава не текла из водопроводных кранов. Мертвое не становилось живым.

Время шло по скучной и приятной прямой. Таковы были правила, которые делали животный мир маленьким и управляемым.

Казалось, от этого он должен был стать еще скучнее, но отчего-то Опал чувствовала себя в нем смелее. С каждой неделей она всё дальше и дальше отходила от фермы. Она не всегда возвращалась, когда солнце садилось. Вместо этого она выкапывала себе яму в поле и укладывалась в ней или устраивала гнездо из подушек, украденных с садовых шезлонгов. Таким образом она постоянно расширяла свою территорию, не теряясь, и иногда даже добиралась до дальнего края леса, где находилось место, пахнущее бензином. Ей очень оно нравилось. Опал любила наблюдать за тем, что делали люди, когда не знали, что за ними следят. Иногда они нажимали на кнопку с надписью 93 и наблюдали за цифрами на экране. Иногда протирали ветровые стекла ароматной жидкостью, которую Опал хотелось пить. Иногда сидели в машинах и тихо плакали. Это нравилось Опал больше всего, потому что случалось редко, а она обнаружила, что больше всего любит редкости.