Мэгги Нельсон – Красные части. Автобиография одного суда (страница 12)

Мне были хорошо знакомы такого рода статьи. Несколько лет тому назад я провела долгое душное лето в Нью-Йоркской публичной библиотеке, распечатывая с микрофильмов копии десятка подобных текстов — для «Джейн». Я проматывала катушку за катушкой «Детройт ньюс», стараясь не пропустить полоску фотографий погибших девушек. Меня обязательно заносило в рубрику объявлений о свадьбе, хотя свою ошибку я осознавала не сразу: Эти не умерли, просто вышли замуж.

Несмотря на то, что «Детройт ньюс» и «Хартфорд курант» разделяло тридцать лет, статьи в обоих изданиях были построены по одному принципу. И там, и там сентиментальная песня «у нее вся жизнь была впереди» перемежалась с квазипорнографическими описаниями насилия, которое претерпела каждая из девушек перед смертью. Разница была лишь в том, что лексикон статей из 60-х был поскромнее: «надругался», «однокурсница» и т. д. — и что их окружали статьи о войне во Вьетнаме, а не в Ираке.

Как измерить боль от утраты восьми молодых женщин? — задается вопросом «Курант». — Нам не дано узнать, как сложились бы их жизни: какую карьеру они бы построили, кого бы полюбили, какими были бы их дети.

Я знаю, эти вопросы должны меня волновать. Особенно как автора «Джейн», книги, работая над которой я из кожи вон вылезла, чтобы уделить больше внимания жизни Джейн, чем ее смерти. Но почему-то они напрочь отбивают желание читать дальше. Как измерить боль от утраты кого угодно? Обязательно ли что-то измерять, чтобы скорбеть? Стоит ли меньше слез жизнь того человека, чьи перспективы будущего — здесь понимаемые как ряд карьерных опций и способность к деторождению — не столь радужны? Кого бы полюбили — милая деталь. А что насчет тех, кого они уже любили? И что, если они никого не любили и никто не любил их?

Что более важно, я знаю, что эта метрика скорби, как и жестокие физические подробности изнасилований и убийств, совершенных Россом, призвана не только вышибить слезу у читателей и продать побольше газет. Она призвана привлечь под знамена сторонников смертной казни, которая десятилетиями существовала в Коннектикуте и по всей Новой Англии лишь на бумаге. В рубрике «Комментарий» снова и снова пережевывались самые чудовищные подробности преступлений Росса, после чего читателю тут же напоминали: Большинство жителей штата и страны поддерживают смертную казнь за некоторые виды убийств, — например, за этот.

Так вот, несмотря на то, что так называемая Пурга-2005 только что навалила два фута снега по всему Коннектикуту, добавив к отрицательным температурам порывы ветра ураганной силы, я собиралась пойти на протестный марш и пикеты у Осборнского исправительного учреждения в Сомерсе, Коннектикут, где глубокой ночью должны были казнить Росса.

Главные организаторы протеста создали полезный, хотя и устрашающий сайт, где перечислили все способы профилактики переохлаждения и первой помощи при нем. Одна из моих университетских коллег, неутомимая активистка, обещала пойти со мной, что бы ни случилось; другая умоляла меня не ходить и настаивала на том, что мое присутствие не изменит случившегося и я только замерзну насмерть. Я попыталась объяснить ей, что на пикеты ходят не затем, чтобы остановить события. На них ходят, чтобы выступить свидетелем того, что в противном случае государство сделало бы в полной темноте. И если твоя семья лишилась близкого человека в результате акта насилия, ты высказываешься вслух, чтобы сторонники смертной казни не могли апеллировать в своей риторике к гневу и скорби родственников погибших. Я говорю ей, что считаю активистов, выступающих против насилия, бодхисаттвами, «великими воинами» — но не теми воинами, которые убивают и причиняют вред, а воинами ненасилия, которые слышат плач мира, как написано в одной буддийской книге. Это мужчины и женщины, которые не боятся шагнуть в огонь… подвергнуться испытаниям, чтобы облегчить страдание других[15].

В хрестоматии «Что такое справедливость?», которую мне одолжил университетский профессор этики, я встретила эссе с пугающим названием «Моральная цена возмездия». Его автор видит всё иначе:

МОЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ ТАКОВА: [ПЕРЕНОС ФОКУСА ВНИМАНИЯ С ЖЕРТВЫ НА ПРЕСТУПНИКА] ПРОИСХОДИТ ВО МНОГОМ ОТТОГО, ЧТО МЫ НЕ ГОТОВЫ СТОЛКНУТЬСЯ ЛИЦОМ К ЛИЦУ С НАШИМ ОТВРАЩЕНИЕМ ОТ СОДЕЯННОГО. ОН ПОЗВОЛЯЕТ НАМ ОТВЕРНУТЬСЯ ОТ ЗЛА, КОТОРОЕ ОДИН ЧЕЛОВЕК НАМЕРЕННО ПРИЧИНИЛ ДРУГОМУ. МЫ ЕДВА МОЖЕМ ВЫНЕСТИ ЭТО ЗРЕЛИЩЕ… ПОДАВЛЯЯ НАШ ГНЕВ НА ПРЕСТУПНОЕ ЗЛОДЕЯНИЕ, МЫ, ВОЗМОЖНО, ПЫТАЕМСЯ ОТРИЦАТЬ, ЧТО ЖИВЕМ В ОБЩЕСТВЕ, ГДЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЕСТЬ УЖАСНЫЕ И СТРАШНЫЕ ЛЮДИ.

Разумеется, я не чувствовала себя не готовой столкнуться лицом к лицу со своим отвращением. Иногда мне казалось, что только этим я и занимаюсь. Но подавляла ли я свой «гнев на преступное злодеяние»? Отрицала ли я тот факт, что мы «живем в обществе, где действительно есть ужасные и страшные люди»? А как можно вообще не отрицать этот факт?

Той зимой казнь Росса не состоялась. Федеральный судья пригрозил его адвокату отстранением от дела за то, что тот с недостаточным подозрением отнесся к желанию его подзащитного умереть, так что адвокат запросил очередное слушание по вопросу вменяемости Росса. Казнь отложили на неопределенный срок[16].

Далеко ли до ада?

Долгая тоскливая зима в Мидлтауне наконец уступила дорогу весне, а мы с матерью никак не могли решить, присутствовать ли нам на всех летних заседаниях суда над Лейтерманом или нет. Это дорого бы нам обошлось, потребовало бы отменить работу на несколько недель и практически гарантированно травмировало бы нас так, как невозможно было и предсказать. Нам предложили поселиться в одном номере в мотеле за счет штата, и идея месяц жить в одной комнате с матерью во время судебного процесса по делу об убийстве звучала как завязка для макабрического реалити-шоу. Что еще хуже, в моей голове промелькнула жуткая сцена из французского фильма «Пианистка», в которой Изабель Юппер, которая делит постель со своей матерью, внезапно набрасывается на нее так, что непонятно, пытается ли она ее изнасиловать или убить, или и то, и другое сразу.

Но идея о свидетельствовании — о том, чтобы приблизиться к благородным воинам-бодхисаттвам, шагающим в огонь, — не отпускала меня. Мать Джейн, моя бабушка, умерла много лет назад, и ни отец Джейн, ни ее брат не хотели ходить в суд каждый день. Эмили, которая вернулась в лоно семьи и снова поселилась в заливе, хотела приехать, но не смогла оставить работу. Стало ясно, что если не будет и нас с матерью, то скамья в первом ряду, предназначенная для родственников Джейн, останется пустой. Это казалось попросту неправильным.

Так что мы обязались присутствовать. Она собиралась лететь из Калифорнии, а я — ехать на машине из Коннектикута, чтобы нам не пришлось брать машину в аренду. В итоге ее двоюродная сестра Джилл, которая живет неподалеку от здания суда, милосердно предложила нам пожить в ее доме, пока она побудет у бойфренда, чтобы нам не пришлось платить за мотель. Эмили говорит, что постарается прилететь на оглашение вердикта.

В 6 утра 10 июля 2005 года, накануне отбора присяжных, когда я садилась в машину, чтобы двенадцать часов ехать из Мидлтауна в Мичиган, наш план, однако, показался мне ошибкой. Коротко говоря, недавно я осталась с разбитым сердцем. Пока зиму сменяла весна, а весну сменяло лето, я осознавала, что теряю мужчину, которого люблю. Заканчивался, или уже закончился, роман, история очень желанной любви. Возможно, слишком желанной. И боль утраты выбила меня из колеи.

Конец истории — это больно. Но это ничто в сравнении с утратой самого человека, утраты всех ярких черт, составляющих этого человека. Всех сверкающих лучистых фрагментов, из которых складывается роман или любовь. Столкнувшись с изменой, начинаешь со всех сторон разглядывать каждый из этих фрагментов в новом свете: они отбрасывают досадную тень. И я с ней столкнулась.

Май я провела в гастрольном туре по югу страны с «Джейн» и, вернувшись на восточное побережье, с нетерпением ожидала встречи. Когда он не ответил на мои звонки, я подумала, что, наверное, не разобралась в его рабочем расписании, которое обычно было плотно забито на месяцы вперед. В приступе беспокойства, приправленного дурными предчувствиями и стыдом, я вбила его имя и дату несостоявшейся встречи в Гугл. Я возненавидела себя за это еще до того, как нажала на «Поиск».

Тотчас же выскочил блог, в котором сообщалось, что этого человека видели на мероприятии с его девушкой, по-видимому, кинозвездой. Она гораздо миниатюрнее и красивее, чем на фотографиях, — восторгался автор. — И очень земная.

Это стало новостью для меня, но не было ни для кого в киберпространстве, не говоря уже о «реальном» мире. Вскоре я узнала, что это не было новостью даже для некоторых из моих лучших подруг.

Я познакомилась с этим мужчиной двумя годами ранее, ровно через девять дней после того, как мы с моим давним бойфрендом въехали в нашу первую общую квартиру. До того я никогда ни с кем не жила и потому сильно тревожилась — настолько, что, когда мы начали переезжать, я вбила себе в голову, что протекающий чердак, который нам предстояло обжить, полон едкой пыли, от которой я умру. Это не было совсем уж безумием — чердак находился над каналом Гованус в Бруклине, грязной протокой, вода в которой, по некоторым данным, была заражена гепатитом. Чердак был промышленного назначения и жилому фонду не принадлежал; по соседству располагалась стоянка нефтевозов, постоянно изрыгавших густую черную копоть, которая за неделю покрыла все мои книги и посуду. Вскоре после переезда у кошки бойфренда развился поликистоз, и она всё время пряталась на шкафу, а моя орала по ночам и то и дело писала на любимые вещи моего бойфренда. У нас обоих развилось дыхательное расстройство, которое мы назвали «кашлем с канала». Оно проявлялось каждый раз, когда ветер менял направление и приносил частицы цементной пыли с завода неподалеку. По ночам здесь висела мертвая тишина; любой звук предвещал беду. Гованус — это конечная станция со столетней историей, обиталище проституток и их клиентов, которые расползаются по его странным берегам, будто лесные духи; место с дурной славой, куда сбрасывают трупы, мусор и автомобили. Полицейские смеются, когда подозреваемый, которого они ловят, прыгает в канал, чтобы оторваться от погони, — они знают, что через пару дней он окажется в больнице с отравлением.