Меган Тернер – Вор (страница 32)

– Ген, храм был очень древний. Рухнувшая главная дверь – это, наверное, первый признак того, что Арактус где-то проложил новое русло и крушит все на своем пути. Через несколько дней вода разрушила храм полностью. Это все равно когда-нибудь случилось бы. Всё, что строит человек, рано или поздно рушится. – Он поймал слезу, катившуюся к моему уху. – Однако мне жаль, что я не вошел туда с тобой. Мне всегда было интересно, что ты там увидел. – Он подождал немного, надеясь, что я отвечу, и наконец спросил: – Не хочешь рассказывать или не можешь?

– Не могу, – признался я и поддразнил: – Да и все равно не стал бы.

Он рассмеялся и опять пощупал мне лоб.

Стражник принес поесть. Волшебник и Софос перекусили. Когда желтый квадрат солнечного света напротив окна потускнел, в коридоре снова послышались шаги. Королева прибыла в замок и пожелала встретиться с волшебником.

– Ген, я сделаю для тебя все, что в моих силах, – пообещал волшебник, вставая. Софоса тоже увели, и я остался в камере один. Интересно, что волшебник намеревается для меня сделать.

Когда он вернулся, в камере царила кромешная тьма. Стражники принесли фонари, и я зажмурился от яркого света, надеясь, что они скоро уйдут. Но тут кто-то толкнул меня сапогом. Я тихо застонал, отчасти от боли, отчасти от обиды на такое обращение. В ребра ужалил пинок посильнее, и я открыл глаза. Надо мной, между волшебником и гвардейским капитаном, возвышалась королева Аттолии.

Завидев мое удивление, она улыбнулась. Королева стояла на свету, в окружении тьмы, куда не долетали лучи фонарей, и казалось, что ее окутывает божественная аура. Ее черные волосы были собраны златотканой лентой в подражание Гефестии. Платье из вышитого красного бархата ниспадало складками, словно пеплос. Она была высокая, почти как волшебник, и очень красивая. Я никого еще не видел красивее нее. Всё в ней наводило на мысли о древней религии, и я понимал, что такое сходство было намеренным. Королева желала напоминать подданным, что правит Аттолией, как несравненная Гефестия повелевает остальными богами. К несчастью, я своими глазами видел Великую богиню и понимал, как далеко аттолийской королеве до ее величия.

Она заговорила, и голос ее был тих и прелестен:

– Волшебник из Сауниса известил меня, что ты – вор непревзойденного мастерства. – И ласково улыбнулась.

– Верно, – искренне подтвердил я.

– Однако он полагает, что твоя преданность родной стране не слишком крепка.

Я скривился.

– Я не питаю глубокой преданности королю Сауниса, ваше величество.

– Вот и хорошо. Не думаю, что он тебя высоко ценит.

– Да, ваше величество. Совсем не ценит.

Она опять улыбнулась, блеснув идеально ровными зубами.

– Тогда ничто не мешает тебе остаться в Аттолии и перейти на службу ко мне.

Я посмотрел на волшебника. Вот, значит, какую услугу он мне оказал: убедил королеву, что я ценный ресурс и такими разбрасываться нельзя.

– Гм, – протянул я. – Есть только одно препятствие, ваше величество.

От изумления брови королевы выгнулись изящными дугами.

– Какое же?

Надо было срочно что-нибудь придумать. Осторожность не позволяла сказать, что я считаю ее исчадием потустороннего мира и пусть меня затравят горными львами, если я пойду к ней на службу. Выискивая подходящий предлог, я вспомнил разговор с волшебником на берегах Арактуса.

– У меня есть возлюбленная, – с убежденностью сказал я. – Ваше величество, я обещал, что вернусь к ней.

Королева улыбнулась. Волшебник пришел в ужас. Он не понимал, почему я отвергаю шанс на спасение. Естественно, в моем досье из королевской тюрьмы не было никаких записей о любовных приключениях. В этом я был уверен, потому что сам написал то досье. Это был легкий способ превратить горы хвастовства в надежную репутацию, и столь же легко оказалось вложить листки в груду других записей. Тот, кто сумел стащить королевскую печать, запросто справится с замками в архивной библиотеке.

– Ты обручен? – спросила королева, не веря своим ушам.

– Да, ваше величество, – твердо ответил я.

– И не хочешь нарушать свое обещание? – Она грустно покачала головой.

– Не могу, ваше величество.

– И не хочешь отказаться от нее ради служения мне? Разве я плохая госпожа?

– Вы гораздо красивее, ваше величество. – Королева улыбнулась, и я закончил: – Но она добрее.

Вот вам и осторожность. Улыбка исчезла. Наступила такая тишина, что можно было бы услышать, как падает булавка на каменный пол. Ее алебастровые щеки налились кровью. Никто еще не смел обвинить королеву Аттолии в нехватке доброты.

Она опять улыбнулась мне, но уже совсем по-другому, ядовито, и склонила голову, признавая мою победу. Я улыбнулся в ответ и с горечью поздравил себя. Королева повернулась к капитану:

– Отнесите его наверх и позовите лекаря. Дадим ему возможность передумать.

Ее красный пеплос скользнул по тыльной стороне моей руки, и я поморщился. Бархат был мягкий, а вышивка царапалась.

Меня положили в комнате несколькими этажами выше темницы. Лихорадка нарастала. Я бредил и, словно со стороны, сам понимал, что это бред. У моей постели села Мойра. Она заверила, что я останусь жив. Я сказал ей – лучше б я умер. Потом из темноты вышел Эвгенидес, и Мойра исчезла. Поначалу Эвгенидес был терпелив. Он напомнил, что жизнь, как и любое имущество, может быть украдена. Спросил, хочу ли я умереть. Я сказал, что, пожалуй, да, и он спросил, что тогда станется с моими мечтами о славе и о том, чтобы мое имя высекли в камне. И хочу ли я, чтобы мои товарищи тоже умерли?

Мне не хотелось бы называть волшебника товарищем. Но в таком случае почему я рисковал жизнью ради него? Я вздохнул. И еще надо было побеспокоиться о Софосе. Я сказал, что если бы умер в тот миг, когда из меня вытащили меч, то сейчас меня бы не мучила совесть. Бог хранил молчание, и молчание это растекалось от него, стоявшего у моей постели, по всему замку и, кажется, по всему миру. Мне вспомнилось, что Лиопидус погиб в огне, а Эвгенидес остался жив.

После бесчисленных долгих мгновений Эвгенидес снова заговорил:

– Зимой скончалась его жена. Трое детей живут у тетушки в Эйе.

Наконец я отважился приоткрыть глаза, но он уже исчез. Я снова погрузился в сон и, проснувшись, понял, что голова немного прояснилась. Я понял: если оставлю Софоса и волшебника на верную смерть, совесть не будет меня мучить, даже если я сам вскоре погибну. А еще надо подумать о славе и о богатстве. Я с трудом встал с постели и обвел взглядом комнату.

Засовы повернулись, и дверь камеры открылась. Лампы в коридоре были потушены, и ни волшебник, ни Софос не видели, кто появился на пороге.

– Это я, – шепнул я, не дожидаясь, пока они раскроют рот и разбудят стражу. Раздался шорох – они пошли на мой голос. Я попятился, чтобы они в меня не врезались. Очутившись в коридоре, спросил у Софоса, осталась ли у него туника.

– А что?

– Дай мне.

– Зачем?

– Потому что из одежды на мне только бинты. Все мои вещи отобрали.

Софос стянул тунику и протянул мне, чуть не ткнув в глаз.

– Башмаки тоже дать?

– Нет, я лучше босиком.

– Ген, – сказал волшебник. – Не надо этого делать.

– Чего? Одеваться?

– Ты понимаешь, о чем я. – Хорошо хоть у него хватило ума говорить шепотом. – Спасибо, что открыл дверь, но сейчас для тебя самое лучшее – забыть о нас. Возвращайся, откуда пришел, и сделай вид, что вообще не вставал с постели.

– И как вы проделаете весь остальной путь отсюда? Через парадные ворота?

– Как-нибудь справимся.

Я фыркнул:

– Не справитесь.

– Если нас поймают, скажем, что подкупили стражника.

Я лишь отмахнулся. Хорошо, что он не видел.

– Пошли скорей. – Я поторапливал их взмахами здоровой руки, и этого он тоже не видел.

– Ген, прошло всего два дня. Со дня ареста – три. Ты не выдержишь.

– Сдается мне, – произнес я, стиснув зубы, – что я скорее ценное имущество, чем объект для заботы.

– Ген, я не об этом. – В темноте он протянул руку, хотел коснуться моего плеча, но я отодвинулся. – Ген, однажды ты уже рискнул жизнью, и мы не имеем права просить об этом еще раз.

– В прошлый раз вы говорили иначе, – напомнил я.

– Я ошибался.

– И сейчас ошибаетесь.

– Ген, королева Аттолии не желает тебе ничего плохого.