Меган Тернер – Королева Аттолии (страница 26)

– Агапе, родственница королевы. У них много общего.

– Она ведь и твоя родственница тоже?

– Мы тут все друг другу более или менее родня, – ответил Эвгенидес, глядя в огонь. – С разных сторон. Агапе приходится дочерью сестре матери королевы, а я связан с королевой через отца – он брат ее отца. Наверное, дедушка Агапе был сводным братом моего. – Он махнул рукой, словно вся эта генеалогия ему надоела. – У нас есть особые жрецы, которые отслеживают все эти степени родства и вычисляют, кто на ком может жениться. Агапе связана с королевой теснее, чем со мной, и очень похожа на нее.

– Верно, – согласился волшебник.

– Может, уговорите Сауниса жениться на ней? – предложил Эвгенидес.

– Может быть.

– Бедная Агапе, – грустно произнес Эвгенидес.

– Ну, не настолько уж он невыносим, – вступился волшебник за своего короля.

– Нет, конечно, – не стал спорить Эвгенидес. – Но он устроил кровопролитие, добиваясь женщины, которая ему не по зубам.

– Не впервые в мировой истории, – заметил волшебник.

– Да, – задумчиво отозвался Эвгенидес. – Я, наверное, должен бы проявить побольше сочувствия, но пойду-ка я лучше спать.

– Хочешь, я посижу тут? – предложил волшебник.

– Нет, – отказался Эвгенидес. – Пожалуй, перестану пить вино как снотворное и перейду на Галенов летиум.

Он отрывисто махнул на прощание левой рукой и удалился к себе.

Утром он попросил личной аудиенции у королевы и обговорил время с ее камердинером. Такой ход событий был весьма необычен. Обычно, если ему хотелось пообщаться с ней, он просто подходил и говорил, а если хотелось пообщаться с глазу на глаз, то появлялся рядом, подгадав момент, когда вокруг не было чужих ушей, и случиться это могло где угодно и когда угодно. После первого визита волшебника он много недель провел в молчании, забаррикадировавшись у себя в библиотеке, а потом вдруг разбудил ее среди ночи, не потревожив спящих поблизости служанок, и попросил дать ему несколько человек и колесницу – он задумал уничтожить флот Сауниса.

На сей раз Эддис приняла его в небольшом переговорном зале в новой части дворца. Зал предназначался для официальных приемов, в нем стоял трон, поднятый над полом на три ступеньки. На этом троне она всегда чувствовала себя будто птица, взгромоздившаяся на насест, а не как монарх на престоле. Эддис села и посмотрела на своего вора сверху вниз.

– Ты просишь у меня позволения убежать и спрятаться? – заговорила она.

Эвгенидес поморщился, но кивнул. Он стоял перед ней, одетый в самую торжественную тунику, свежеподстриженный и тщательно побритый.

– Да, – не стал спорить он. – Прошу позволения убежать и спрятаться.

– Эвгенидес, мы не можем отпустить тебя в таком припадке отчаяния.

– Я похож на впавшего в отчаяние? – Он широко развел руками.

– Думаю, ты прячешься, чтобы и дальше делать вид, будто все в порядке.

– Я прячусь не от отчаяния, – сказал он с внезапным унынием. – А от чего похуже.

– А что, бывает и хуже? – спросила она.

– О да. – Эвгенидес переступил с ноги на ногу, обвел глазами пустой зал. Отвернулся от нее, с превеликим интересом стал разглядывать переплетение золотых квадратов на стенах под потолком. – Мне очень страшно, – признался он.

Эддис решила, что он шутит, и рассмеялась. Он взглянул на нее и опять отвел глаза, и она смолкла.

Он скрестил руки на груди и заговорил, все так же глядя в стену:

– Те люди в зале вчера вечером…

– Они шутили.

– Понимаю, что шутили. Но мне не до смеха, – рявкнул он и осекся. Уронив голову, заговорил, обращаясь к стене: – Сейчас мне хочется только одного: запереться у себя в комнате, задвинуть засов и спрятаться под одеялом. Я бы так и сделал, но тогда я усну, и будет еще страшнее. Вот тебе и герой Эддиса, – с горечью добавил он.

Он откинул волосы с лица и снова сунул ладонь под мышку.

– Помню, как меня несли в горы. Обрывочно. Помнится, думал, что теперь со мной больше ничего не случится, ничего плохого больше не будет, потому что я дома. Потом услышал, как Гален говорит тебе, что я могу ослепнуть. – Его била дрожь. Эддис сделала над собой усилие, чтобы не задрожать точно так же. – А я стоял и слушал, как люди болтают, что я сойду в могилу глухим и немым, и при этом смеются.

Он прошелся по залу.

– Она неминуемо нанесет еще один удар, – сказал он. – А у меня от страха нет сил выйти из своей комнаты. Какая уж от меня польза для моей королевы.

– Сумел же ты сейчас выйти из своей комнаты.

– Нет. Я изо всех сил стараюсь не походить на зайца, застывшего на месте от страха, но не знаю, долго ли продержусь. Поэтому не стал заводить с тобой этот разговор на утреннем приеме, на глазах у половины двора.

Он внезапно остановился, повернулся к королеве спиной и сел на ступеньки у ее ног. Подтянул колени к груди, ссутулился.

– Тьфу ты, – произнес с отвращением к себе.

Глядя на него сверху вниз, Эддис заметила, что туника стала ему тесновата и натянулась в плечах. Ей вспомнилось, как часто он ругал ее за плохо сидящие платья, и она решила в более подходящее время сказать ему, чтобы обновил гардероб. Деньги у него есть. Она отдала ему все доходы от десяти захваченных аттолийских караванов.

– Эвгенидес, – она тщательно подбирала слова, – ты расстраиваешься из-за болтовни. Из-за пустых угроз. Ничего подобного она не сделает.

– Тебе бы и в голову не пришло, но она вырвала язык предателю Малеверасу и целую неделю держала его в клетке во дворе, а потом казнила.

– К тому времени она занимала престол меньше года. А он, изображая союзника, подговорил половину баронов бросить ее, и она чуть не лишилась трона. Когда его предательство было раскрыто, у нее уже осталось очень мало реальной власти. Поэтому пришлось действовать жестко. Надо было припугнуть остальных поджигателей бунта, иначе ее быстро свергли бы.

– И тот барон, который залез в ее казну. Она ему тоже отрубила руку. Помнишь?

– Она его казнила. И я сделала бы то же самое, если бы узнала, что один из моих сборщиков налогов оплачивает мятеж из моей собственной казны. И руку она ему отрубила уже после казни, для пущего устрашения. Вряд ли я поступила бы так же, но ведь я никогда не попадала в такую ситуацию.

Эвгенидес удивленно покосился на нее через плечо:

– Ты что, ее защищаешь?

Королева Эддиса с досадой вздохнула.

– Не хочу, но приходится. Она злая, жестокая и, похоже, скатывается в безумие, но стараюсь говорить честно. Если она и творит зверства, то не ради собственного удовольствия, – твердо заявила королева. – И не ради личной мести. Она делает это для острастки, чтобы удержаться на троне.

Эддис продолжила, тщательно подбирая слова:

– Мне бы хотелось думать, что я на ее месте нашла бы другие способы защитить свой трон. Однако считаю, что, продолжая эту войну против нее, я выгляжу… не самым лучшим образом. Мне бы не хотелось затевать войну ради того, чтобы отомстить за тебя, Ген, или даже спасти тебя. Вот и спрашиваю себя: какую дипломатическую возможность я упустила? И, может быть, я проглядела ее потому, что злилась из-за тебя?

Эвгенидес улегся на нижнюю ступеньку, скрестив ноги и сложив руки на груди. Его манжета и крюк были инкрустированы золотом – под стать золотому канту на воротнике и вышивке на рукавах. Такова была его манера: все, что он носил, должно быть самым лучшим. Он похож на хорошо одетый надгробный памятник, подумала Эддис. Эвгенидес обернулся к ней и несколько мгновений лежал, ничего не говоря.

– Если она не находит удовольствия в пытках, то почему не поступила самым разумным образом – не повесила меня? – тихо спросил он. На такой вопрос не было ответа. И тогда он задал еще один: – Если я снова попадусь ей… Кого, как не меня, использовать для всеобщего устрашения?

Эддис неуверенно замолчала. Аттолия не раз показывала, что для защиты своего трона не остановится ни перед чем. Большую ли угрозу представляет Эвгенидес для Аттолии? Небольшую, полагала Эддис, но как тут измеришь? Она тщательно обдумала ответ.

– Если она еще раз увидит тебя, то убьет на месте. Любой другой поступок был бы безумием. Но, Эвгенидес, – она подалась вперед и заглянула ему в глаза, – она до тебя не доберется.

– Я и сам себе это все время говорю. И даже, кажется, верю… Пока не лягу спать. Говорю себе, что ничего этого она не сделает… не сделала бы. Но боюсь, что сделает, – прошептал он. – И тогда думаю: пусть лучше она меня повесит. Прошу своего бога: пусть лучше она меня повесит. И я ненавижу того медийца. – Он рассмеялся, и Эддис вздрогнула. – Итак, – спросил он, совладав с собой, – могу я попросить дозволения исчезнуть на время? Хотя бы до тех пор, пока не перестану дрожать как испуганный кролик? Потому что мне невыносимо появляться тут на людях.

– Надолго? – спросила Эддис.

– Ненадолго. Дней на десять.

– На десять?

– Примерно.

– Исчезай на сколько нужно, – мрачно произнесла Эддис. – Скажу, что отправила тебя в прибрежные провинции.

Это было даже лучше, чем он надеялся, но Эвгенидес и виду не подал. Встал, поклонился королеве и ушел.

Он где-то пропадал десять дней и вернулся ранним утром одиннадцатого. Эддис увидела его в глубине тронного зала на утреннем приеме. Вид у него был усталый, но успокоенный. Он терпеливо ждал, пока она разберется с повседневными делами: кому выдать пособие, как позаботиться о вдовах и детях солдат, что делать с сожженными фермами. Аттолия и Саунис, кажется, углубились в войну друг с другом, но в Эддисе пахотной земли было совсем мало, и ее надо тщательно возделать, иначе еще одну зиму без торговли народ не переживет. Войска Сауниса были до сих пор в блокаде на Тегмисе. Он предложил переговоры о мире. Аттолия отказала.