Меган Розенблум – Темные архивы. Загадочная история книг, обернутых в человеческую кожу (страница 33)

Я склонна согласиться с мнением Хеберер Райс о том, что мы никогда не можем полностью исключить возможность того, что что-то произошло во время войны, однако до сих пор мы никогда не находили ни одной книги из человеческой кожи, сделанной нацистами. Однако было еще одно удивительное заявление о издании того периода.

«У нас в Аушвице» (We Were in Auschwitz) – самые ранние мемуары о холокосте, опубликованные в 1946 году, – содержали записи о трех выживших поляках, неевреях, идентифицированных по их лагерным номерам, включая одного, которого позже узнали как Тадеуша Боровского. Обложка книги имитировала полосатую форму заключенных. Ее издатель Анатоль Гирс, тоже переживший заключение, сделал для произведения несколько необычных переплетов. Его дочь Барбара показала эти экземпляры писательнице Рут Франклин. В том числе один, переплетенный полосатой тканью, предположительно сделанной из настоящей тюремной формы Освенцима, и «другую, обернутую черной кожаной формой офицера СС и украшенную колючей проволокой».

Франклин писала: «Последний экземпляр был переплетен в нечто похожее на бледно-коричневую кожу. Имя Боровского и название были отчеканены золотом, а боковые стороны украшены изящными завитушками. Материал был испорчен, его затенение было неравномерным. На задней обложке виднелась большая отметина, похожая на синяк. Ее отец, сказала Барбара, сказал ей, что книга была переплетена в человеческую кожу». Как мог единственный известный пример предполагаемой антроподермической книги этой эпохи быть сделан не нацистами, а выжившими?

Дальнейшее изучение показало, что книга была не копией «У нас в Аушвице», а поэмой Боровского «Имена течения» (Imiona Nurtu), изданной Анатолем Гирсом в конце 1945 года. Мужчина встретил своего товарища по концлагерю, читавшего стихи, и пообещал Боровскому, что если они оба выживут, то он опубликует его работу. Когда пришло время выполнить обещание, Гирсу было трудно найти типографию, готовую напечатать стихотворения в разбомбленном снарядами Мюнхене, но в конце концов он смог издать 3000 экземпляров, напечатанных в типографии Ф. Брукмана[48]. Копия, которую Барбара Гирс показала Франклин, была посвящена Боровским ее отцу-издателю. У Анатоля Гирса часто были экземпляры книг, которые он создавал из красивых или художественных материалов. Мужчина хранил их как сувениры для себя, и этот том в пергаментном переплете был одним из них.

Никто до сих пор не находил ни одной книги из человеческой кожи, которая была бы сделана нацистами.

Барбара вспоминает, что в детстве она видела, как ее родители поссорились из-за книги. Она вспомнила, как ее мать, выросшая на ферме, говорила: «Сомневаюсь, что это телячья шкура, потому что телят, если их растят ради кожи, не бьют и не оставляют синяков! Думаю, это человеческая кожа». Анатоль Гирс пришел в ужас от этой мысли, но у них не было возможности ни проверить это, ни забыть подобное предположение после того, как оно было произнесено. Говоря с Барбарой Гирс об этой книге, я рискнула сказать, что все известные настоящие книги в переплете из человеческой кожи были сделаны намеренно. Они оказывались в руках у коллекционеров не случайно. Пришлось признать, что темное пятно очень смущает: я никогда не видела отметины, столь похожей на человеческий синяк, на обложке. Мы оба согласились, что экземпляр стоит протестировать при помощи ПМД. «Это положило бы конец всему», – сказала она.

Результаты показали, что книга была переплетена в кроличью кожу, еще один «первый раз» для проекта «Антроподермическая книга».

В Германии врачей было в семь раз больше, чем представителей любой другой профессии.

Точно так же как нацисты заставляли писателей, профессоров и библиотекарей выполнять их приказы систематически и банально, врачи в еще большей степени извлекали выгоду из идеологического мировоззрения режима. Сосредоточенность на вопросах расы привлекала медиков в Национал-социалистический союз врачей. Еще до того, как Гитлер пришел к власти, шесть процентов всех врачей в Германии присоединились к этой организации. К 1942 году этот показатель превысил 50 процентов. В СС врачей было в семь раз больше, чем представителей любой другой профессии, и многие медики выросли, чтобы стать руководителями университетов и других элитных культурных учреждений в годы нацизма. В то же время люди, работающие в лагерях, и внешние исследователи, имеющие доступ к заключенным, имели полную свободу действий, чтобы делать с бесчисленным количеством пленных все, что им заблагорассудится. Ужасные, неэтичные медицинские эксперименты над реакцией человеческого организма на экстремальные обстоятельства привели к мучительной смерти многих пленников от холода, болезней, химических ожогов и многого другого.

Суд над врачами, начавшийся в декабре 1946 года, стал первым из послевоенных слушаний, посвященных нацистским зверствам, которые состоялись в Нюрнберге. В своем вступительном слове к обвинению бригадный генерал Телфорд Тейлор подчеркнул, что 23 врача на суде были не «извращенцами», а квалифицированными медицинскими работниками, которые должны быть связаны этическими правилами. Он также хотел разубедить присяжных в том, что можно было бы добровольно участвовать в медицинских экспериментах в условиях концлагерей.

«В тирании, которой и была нацистская Германия, никто не мог дать такое согласие медицинским работникам государства. Все жили в страхе и действовали под давлением, – сказал Тейлор. – Я горячо надеюсь, что никому из нас здесь, в зале суда, не придется молча страдать, пока эти подсудимые говорят, что несчастные и беспомощные люди, которых они заморозили, утопили, сожгли и отравили, были добровольцами».

Прокуроры полагались на то, что американские врачи установят стандарты медицинской этики, по которым следует судить обвиняемых. Это решение стало проблематичным, поскольку специалисты из США ссылались на стандарты, выпущенные после того, как судебный процесс уже велся, такими организациями, как Американская медицинская ассоциация. Другие идеалы, на которые они ссылались, такие как клятва Гиппократа, были не совсем уместны в контексте судебного процесса, потому что этот обет связан с лечением больных, а не с нетерапевтическими экспериментами на здоровых заключенных. По иронии судьбы самый строгий кодекс этики медицинских экспериментов был создан самими нацистами. Этические принципы Совета здравоохранения Рейха подчеркивали важность информированного согласия и беспокойство о тестировании уязвимых групп населения, таких как дети. Нацистские врачи либо не считали, что руководящие принципы имеют силу закона, либо просто решили игнорировать их и не встретили никакого сопротивления до суда в Нюрнберге.

Самый строгий кодекс этики медицинских экспериментов был создан нацистами.

В окончательном решении судьи попытались исправить недостаток международных руководящих принципов для опытов над людьми, создав стандарт – и тем самым поместив текст в канон международного права, – который стал известен как Нюрнбергский кодекс. Информированное согласие было его первым и самым главным принципом: «Абсолютно необходимым условием проведения эксперимента на человеке является добровольное согласие последнего». В Хельсинкской декларации, разработанной в последующие десятилетия, разграничение между уходом за пациентами и исследованиями, не предназначенными для лечения, стали менее заметными, сформировав всеобъемлющую международную этическую основу для медицинских опытов и экспериментов. Желания врача или прогресса науки в целом не могли превзойти интересы субъекта исследования. Это не значит, что этот кодекс не нарушался, но теперь существовал стандартный закон, и его влияние на медицинскую профессию невозможно переоценить. Взгляд врача, устремленный на больного, снова изменился.

«Нюрнбергский кодекс запрещает объективацию субъекта путем требования добровольного, компетентного, информированного и понимающего согласия субъекта, – писали специалисты по медицинской этике Джордж Аннас и Майкл Гродин. – После Нюрнбергского процесса задача состояла в том, чтобы осознать и защитить индивида, являющегося объектом медицинских исследований, в то же время допуская эксперименты и, таким образом, прогресс».

Как и все мифы, которые мы сами себе рассказываем, представления о первичности согласия просочились в нынешнее понимание мира так легко, что происхождение этого понятия стало неясным. Мы действуем определенным образом, как будто так было всегда, хотя на самом деле законы еще не отражают этот относительно недавний сдвиг в мировоззрении.

11. Мое тело – мое дело

«Мое тело – это мой дневник, а мои татуировки – моя история», – произнес Чарльз Хэмм, улыбаясь мне через стол в кливлендском стейк-хаусе. Мужчина цитировал Джонни Деппа, что, как он сказал мне во время нашей встречи в 2015 году, делал ежедневно.

Хэмм, основатель Национальной ассоциации по сохранению искусства на коже (NAPSA) – некоммерческой организации, стоящей за проектом SaveMyInk.com, – был в восторге от внимания, которое получало его новое предприятие, и возможностей, которые оно предоставляло для таких энтузиастов татуажа, каким был он сам. Мне было интересно поговорить с ним о посмертном сохранении татуировок, потому что я обнаружила, что это самая близкая современная практика к исторической антроподермической библиопегии. И мне хотелось узнать больше о том, каково это – пытаться провернуть такое в мире, где согласие – самое важное. Многие из нас предполагают, что, пока человек соглашается на что-то в форме завещания или предварительного распоряжения до кончины, с телом после смерти может произойти все, что угодно, но закон не обязательно отражает эту точку зрения.