Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 25)

Дорожки кладбища давно заросли, вдоль них возвышались стройные хвойные деревья, отяжелевшие от дождя. Я толкала велосипед, слегка наклонившись вперед, а когда подняла голову, поняла, что снова нахожусь у входа. Я описала круг. Вновь сверившись с картой – я точно следовала маршруту, – двинулась в том направлении, откуда пришла, надеясь добраться до могилы с противоположной стороны. И почти сразу заблудилась. На дорожках не было указателей, и рядом не оказалось никого, к кому можно было бы обратиться за помощью, – единственный человек, которого я встретила в тот день на кладбище, женщина с зонтиком, толкавшая перед собой детскую коляску, куда-то скрылась. Я продолжала идти, хотя и с крепнущей уверенностью, что от поисков придется отказаться. Но тут я вышла на поляну, где стоял большой каменный памятник, окруженный оградой. Должно быть, это он и есть. Но, подойдя ближе к могиле, я поняла, что ошиблась. Это был не Нильс Бор. Это была могила Сёрена Кьеркегора.

Дождь к тому времени перестал, и, когда я стояла перед надгробием, траву слегка колыхал легкий ветерок. Я достала телефон и, словно прилежная школьница, сделала снимок, как бы оправдывая свое присутствие у могилы умершего лютеранского философа. Трудно было не заметить иронию ситуации. Казалось, мои мысли, которые, пока я ходила по кладбищу, переключились с физики на религию, направили меня к этому месту в соответствии с какой-то таинственной логикой тела. Кьеркегор был одним из немногих философов, обязательных к прочтению в библейском колледже, и именно он был ответственен, по крайней мере частично, за мои самые первые сомнения. Все началось с его книги «Страх и трепет», трактата о библейском предании, в котором Бог повелевает Аврааму убить своего сына, Исаака, – чтобы отменить этот приказ в самый последний момент. Христианская традиция толкует это повеление как испытание покорности, но, как отмечает Кьеркегор, Авраам не знал, что это всего лишь испытание, и должен был принять слова Бога за чистую монету. То, о чем просил его Бог, противоречило всем существующим этическим системам, включая неписаные законы естественного права. Он столкнулся с совершенно парадоксальной дилеммой: повинуясь Богу, он должен был совершить морально предосудительный поступок.

Стоя у могилы Кьеркегора и глядя на надгробие, я подумала, что это еще одно эхо, еще одно странное совпадение. Кьеркегор тоже был одержим идеей парадокса и его связи с истиной. Но я быстро повернула назад с этой заколдованной тропинки. Бор, как и большинство датских студентов, должен был читать Кьеркегора в школе. Неудивительно, что воспоминания об этих философских представлениях проникли в его интерпретацию физики, даже если он сам никогда не признавал и не осознавал этого влияния. Идеи не берутся из ниоткуда – они передаются по наследству, кочуют из одного места в другое. Как и Бор, Кьеркегор ставил субъективную истину выше объективных философских систем. «Страх и трепет» был написан, по сути, как аргумент в споре с философией Гегеля, которая пользовалась в то время большой популярностью и пыталась быть своего рода «теорией всего» – объективным, рациональным и безличным взглядом на историю. Кьеркегор, напротив, настаивал, что постичь истину можно только через «страстную обращенность внутрь», признавая ограниченность человеческого восприятия. Именно иррациональность решения Авраама – его готовность принести в жертву собственного сына – сделала этот поступок совершенным актом веры. Бог сообщил ему личную истину, и он поверил, что она истинна для него, даже если не универсальна.

Когда я была студенткой богословия, эта логика показалась мне отвратительной. Если частные божественные повеления могут отменить разумные этические предписания, то так можно оправдать любой варварский поступок. Как вообще можно быть уверенным, что к нам обращается глас Божий, а не другие, более сомнительные голоса? Я вдруг поняла, что в этих вопросах, о которых я не вспоминала уже много лет, проглядывала та же тревога, что и в моих нынешних размышлениях о роли субъекта в науке. Субъективность оказалась ненадежной. Наш разум был загадкой для нас самих, а еще он был подвержен заблуждениям, падок на лесть и эгоистичный самообман. Если мы действительно живем в иррациональной и парадоксальной Вселенной, если мы и впрямь можем рассуждать о реальности, только говоря о самих себе, то как мы можем быть уверены, что наши наблюдения не скрывают под собой корыстную подоплеку? Может быть, мы просто рассказываем себе истории, которые льстят нашему эго?

Вопрос о субъективности очень беспокоил меня тем летом. Еще весной один журнал заказал мне рецензию на несколько новых книг о сознании. Все авторы были мужчинами, и меня удивило, как часто они признавались, что к выбору того, какой теории сознания придерживаться, их подтолкнули личные мотивы. Для двоих из них – странная параллель – таким мотивом стало желание расторгнуть брак. Первой из этих книг была «Из моей головы» (2018) Тима Паркса – писателя, который стал сторонником теории распределенного сознания. Эта теория, не получившая широкого признания, гласит, что сознание находится не только в мозге, но и в объекте восприятия. Паркс писал, что впервые заинтересовался этой теорией примерно в то время, когда ушел от жены к более молодой женщине, – решение, которое его друзья объясняли кризисом среднего возраста. Он считал, что проблема была в его браке, то есть в объективном внешнем мире, тогда как все остальные настаивали, что она была у него голове. «Думаю, после всех этих событий в моей жизни, – писал он, – меня не могла не заинтересовать теория сознания и восприятия, уделяющая особое внимание ощущениям и личному опыту».

Следующим автором был Кристоф Кох – один из ведущих нейробиологов, посвятивший целую главу в своих мемуарах вопросу о свободе воли, которой, по его мнению, не существует. Позже, в заключительной главе, он признался, что заинтересовался этим вопросом вскоре после развода с женой. По его словам, она пожертвовала своей карьерой ради воспитания детей, что позволило ему вести роскошную жизнь – добиться профессионального признания, регулярно путешествовать и так далее. Вскоре после того как дети покинули дом ради учебы в колледже, их брак стал трещать по швам. Кристофом овладели странные чувства, он «не мог их контролировать» и оказался «в плену у собственного бессознательного». (В книге не уточняется, что это были за чувства, хотя нетрудно догадаться, что речь идет о влюбленности в другую женщину.) За стремлением найти ответ на вопрос о свободе воли стояла попытка «примириться со своими поступками». «Из прочитанного я сделал вывод, что куда менее свободен, чем мне кажется, – пишет Кох. – На меня влияют мириады событий и врожденных склонностей».

Прочитав обе эти книги в течение недели, я почувствовала, что от моей веры в объективность науки практически ничего не осталось, – хотя, наверное, мое разочарование было наивным. Человеческое существование, пишет Кьеркегор, определяется «интенсивной субъективностью». Мы – иррациональные существа, неспособные адекватно понять собственные действия или объяснить их с точки зрения рациональных принципов. Таков основной посыл «Страха и трепета» – книги, которую Кьеркегор написал, чтобы объяснить, почему он бросил свою невесту Регину Ольсен. Я ушла с кладбища в пессимистичном настроении: насколько же сильно на нашей науке и философии сказались самооправдания малоприятных мужчин?

Является ли разум надежным зеркалом реальности? Принадлежат ли совпадения, паттерны и закономерности, которые мы замечаем, к физической реальности, или же это всего лишь проявления нашего субъективного опыта? Поскольку в основании физики лежит разделение разума и материи, субъекта и объекта, неудивительно, что возникли две непримиримые позиции, пытающиеся ответить на этот вопрос: одна отдает предпочтение субъективности, другая – объективности. По мнению Бора, квантовая физика описывает наш субъективный опыт восприятия мира; она может рассказать нам только о том, что мы сами наблюдаем. Математические уравнения, такие как волновая функция, – это всего лишь метафоры, переводящие этот причудливый мир на язык нашего восприятия, или, если воспользоваться аналогией Канта, очки, позволяющие нам увидеть хаос мира таким образом, чтобы он был для нас осмысленным. Другие интерпретации физики, например теория мультивселенной или теория струн, рассматривают физику не как язык, который мы изобрели, а как описание реального, объективного мира, существующего независимо от нас. Сторонники этой точки зрения склонны рассматривать уравнения и физические законы как нечто трансцендентное, относящееся к подлинной – почти платоновской – реальности.

Неспособность примирить эти две точки зрения привела к кризису – и, кстати, стала проблемой, которая способствовала рождению кибернетики. Как отмечают авторы левой группы «Тиккун» в книге «Кибернетическая гипотеза», в середине XX века подрывной эффект квантовой физики, а в сфере математики – аналогичная реакция на теорему Гёделя о неполноте (которая показала, что математика содержит логически истинные, но недоказуемые утверждения) привели к распространению идеи, что все науки «обречены на неполноту». Именно в этом мире, где все основания казались разрушенными, и сформировалась кибернетика как универсальная система, способная вернуть миру его первоначальный порядок и целостность; «повсеместная математизация, которая позволила бы с самых основ, отталкиваясь от практик, воссоздать утраченное единство наук»[45]. Это стремление к единству и универсальности и привело к тому, что информация стала абсолютной метафорой, зонтиком достаточно широким, чтобы охватить леса и города, колонии насекомых и системы автомобильных дорог, компьютеры и человеческие умы, все органические и рукотворные системы, которые сегодня рассматриваются как «сети».