Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 24)

Я как раз пыталась вспомнить слова Нильса Бора – он однажды сказал что-то подходящее о физике и религии, – когда архитектор резко повернулся ко мне и признался, что шведы вроде него испытывают дискомфорт от разговоров о религии. «О нас часто говорят, – сказал он, – что мы скорее будем обсуждать свою сексуальность или гигиенические привычки, чем вопросы веры». Однако, продолжал архитектор, когда ему приходилось задумываться о Вселенной, размышляя о непостижимости космоса и о том, что таких космосов, возможно, существует множество, он не может не испытывать религиозное благоговение. «Надеюсь, вы простите меня за вольное использование этого слова», – сказал он. Он лишь имел в виду, что в такие моменты испытывал своего рода трансцендентное переживание, выход за пределы своего «я». Само собой, ни один человек, изучавший современную физику, не смог бы в итоге прийти к выводу, что Вселенная как-то зависит от нашего существования и создана для нашего удобства. В сравнении с ее головокружительными масштабами мы – не более чем крошечные букашки.

Пока архитектор говорил, мне казалось, что он, вдохновленный своим воображением, возносится ввысь, в самые дальние пределы космоса, наблюдая, как Земля становится все меньше и меньше, пока не сожмется в один-единственный пиксель. Арендт однажды назвала вид на Землю из космоса «архимедовой точкой», отсылая к известной истории о том, как Архимед однажды заявил, что мог бы сдвинуть саму Землю, «если бы ему дали еще одну – чтобы было на чем стоять». Арендт считала это идеальной метафорой того, как наука стремится выйти за пределы человеческого, возможно, даже за пределы пространства и времени, чтобы лучше понять наше место во Вселенной. Научная точка зрения, писала она, пытается представить все, что происходит в мире, как результат действия «закон[ов], область действия которых в принципе превосходит воспринимающую силу и диапазон человеческого чувственного опыта… дальше, чем череда поколений рода человеческого на Земле, дальше, чем возникновение органической жизни, даже дальше возникновения самой Земли»[44]. Возможно, именно это сделало теорию мультивселенной и ей подобные такими привлекательными: они в буквальном смысле предлагали нам «еще одну» (и не одну!) Землю, «чтобы нам было на чем стоять» – и мы смогли рассмотреть весь наш мир со стороны.

После банкета я поехала в Копенгаген, до которого можно было добраться на поезде за пару часов. Конференция начиналась только на следующий день, и, если не считать саундчека на месте ее проведения, вся вторая половина дня была свободна. Когда я вышла из здания вокзала, на улице было пасмурно и сыро, и повсюду толпились туристы. Взяв напрокат велосипед, я бесцельно каталась по городу в течение нескольких часов, никуда конкретно не направляясь. После обеда тучи сгустились, пошел дождь. Я остановилась в парке, чтобы укрыться под деревьями, и простояла там несколько минут под высокими соснами, ожидая, не пройдет ли ливень стороной. Только потом я огляделась и увидела, что нахожусь не в парке, а на кладбище. Судя по всему, кладбище это было очень большое. На заборе висела карта, где были перечислены фамилии известных людей, похороненных в этом месте. Я начала просматривать список – и не успела признаться себе в том, что именно ищу, как увидела: Нильс Бор, физик, о котором я вспоминала накануне вечером, тоже лежал на этом кладбище. Это странное совпадение было одним из многих «удвоений», как я их называла, которые произошли за ту неделю. В моей жизни часто происходят подобные переклички – образы, имена или мотивы повторяются в течение нескольких дней, и кажется, что здесь проявляется какой-то паттерн. Иногда приснившийся образ вновь появляется на следующий день в реальной жизни. Когда я еще была христианкой, такие моменты были наполнены смыслом, это был один из многих способов общения в Богом, но теперь они казались случайными и бессмысленными. В большинстве случаев совпадения относятся к сфере психологических феноменов: закономерности существуют в сознании, а не в мире.

Я запомнила дорогу к могиле и покатила велосипед по центральной дорожке кладбища. В 1920-х годах Бор стоял у истоков квантовой физики вместе с Вернером Гейзенбергом и Максом Планком. Именно ему мы обязаны так называемой Копенгагенской интерпретацией квантовой механики – методологией, которая, увы, стала ассоциироваться с фразой «заткнись и вычисляй»: так в двух словах выражается убеждение, что физики должны заниматься прикладным применением квантовой механики и не задаваться вопросами об основах бытия или о том, что все это значит. (Этот подход распространен на многих физических факультетах.) Но позиция Бора на самом деле к этому не сводилась. Он считал, что наблюдатель играет фундаментальную роль в квантовом эксперименте, поэтому невозможно понять, что происходит в мире, не принимая во внимание нас самих и наш разум. Он не заходил так далеко, чтобы утверждать, будто разум вызывает коллапс волновой функции, но признавал, что в процессе эксперимента физик попадает в «запутанный» мир, где невозможно отделить наблюдателя от наблюдаемого. Для Бора это полностью изменило предпосылки научного метода. Больше не могло быть чисто «объективного» взгляда на мир, который учитывал бы всю картину в целом. Наука всегда зависела от позиции конкретного наблюдателя, и нам следовало учитывать наш субъективный человеческий взгляд на мир. Мы не можем говорить о реальности, не говоря о самих себе.

По крайней мере, так я понимаю его взгляды – настолько сложные и противоречивые, что до сих пор ведутся споры о том, во что он верил на самом деле. Он не боялся противоречить самому себе: одной из любимых тем Бора был «парадокс» – понятие, которое, по его мнению, лежало в самом сердце квантовой физики. Он прославился своими меткими афоризмами, которые стали крылатыми фразами. Своим коллегам Бор часто говорил: «Вы не думаете, вы просто следуете логике». Однажды, прослушав лекцию физика помоложе, он согласился с тем, что все считают теорию молодого человека безумной. «Вопрос в том, – добавил он, – достаточно ли она безумна, чтобы оказаться верной». Как считал Бор, парадокс – это признак того, что мы столкнулись с чем-то подлинным и реальным. Причудливый квантовый мир изобилует невообразимыми феноменами, которые показывают, что между нашим мышлением и реальностью существует непреодолимый разрыв: объекты могут находиться в двух местах одновременно или вступить в такую взаимосвязь, что влияют друг на друга, даже находясь на расстоянии светового года. Мы, люди, не можем как следует вообразить себе этот мир и содержательно о нем рассуждать. Чтобы заниматься наукой, нам пришлось перевести квантовые явления на язык классической физики с ее причинами и следствиями, пространством и временем – пусть и с поправкой на то, что этот язык неизбежно оказывался метафоричным и антропоцентричным. «Физика – это не то, как устроен мир, – сказал однажды Бор, – а то, что мы можем сказать о мире».

Не знаю, насколько подобное понимание физики убедительнее, чем теория мультивселенной, – как непосвященная, знакомая лишь с основами этой науки, я не в том положении, чтобы высказывать экспертные мнения, – но взгляды Бора давно меня занимают из-за того, какие философские выводы из них следуют. Вопрос о разуме и его потенциальных границах впервые заинтересовал меня как богословская проблема. Тексты, которые я изучала в колледже, особенно на продвинутых курсах по реформатскому богословию, настаивали, что Бог непознаваем, выше человеческого понимания. Мы можем трактовать вечные истины, только глядя на них «сквозь тусклое стекло», как выразился апостол Павел, через кривую линзу, которая искажает наше несовершенное земное зрение. Хотя Бор не был религиозен, он однажды заметил, что парадоксы были неотъемлемой частью религиозных притч и коанов, поскольку кажущиеся противоречивыми утверждения необходимы, чтобы преодолеть пропасть между человеческой и духовной сферами. «Тот факт, что религии на протяжении веков говорили символами, притчами и парадоксами, означает лишь то, что нет других способов постичь реальность, к которой они обращаются», – сказал он.

Это и была та самая цитата, которую я пыталась вспомнить прошлым вечером на банкете. Она прозвучала в разговоре с Гейзенбергом после конференции в Сольвее в 1927 году (так, по крайней мере, вспоминал Гейзенберг), и в тот вечер она впервые поразила меня своей глубиной. Сам Христос был мастером парадокса: он утверждал, что слабость – это форма силы, что жизнь можно сберечь через смерть, что человек может обрести богатство, раздав свое имущество. На самом деле в самой идее воплощения есть что-то от квантовой физики. Что́ есть ипостасное единство – иными словами, представление о том, что Христос одновременно был и Богом, и человеком, – как не парадокс наподобие корпускулярно-волнового дуализма? Он тоже любил интеллектуальные игры и часто предлагал вопрошающему самостоятельно ответить на собственный вопрос. Когда ученики спрашивали его, был ли он сыном Бога, Христос отвечал: «А вы за кого почитаете меня?» – как будто это вера наблюдателя определяла, кто он – человек или божество.