Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 27)

Чтобы подкрепить этот аргумент, Бостром обращается к статистике и теории вероятности. Если предположить, что постчеловечество будет существовать на протяжении множества поколений в виде множества цивилизаций, сменяющих друг друга, и все они будут способны создавать миры-симуляции, выходит, что в будущем будет существовать множество симуляций и только одна реальность «базового уровня». Следовательно, гораздо вероятнее, что мы живем в одной из множества симуляций, чем в «базовом» мире. Бостром признаёт, что есть ряд условий, которые могут опровергнуть эту идею. Возможно, человеческий род исчезнет с лица земли, не успев достичь стадии постчеловека и освоить технологические мощности, необходимые для создания сложных симуляций. А может быть, мы и научимся их создавать, но потом по какой-то причине – будь то этические соображения или просто отсутствие интереса – решим этого не делать. Но если это неверные предположения, тогда мы почти наверняка живем в симуляции.

Хотя в свое время статья Бострома вызвала определенный резонанс, настоящую популярность его теория приобрела в последнее десятилетие. Особенно она полюбилась некоторым ученым и светилам Кремниевой долины – таким как Нил Деграсс Тайсон и Илон Маск, которые публично называли себя ее сторонниками. (Маск однажды сказал, что, по его мнению, вероятность того, что мы живем не в компьютерной симуляции, составляет «один к миллиардам».) Несколько лет назад в журнале New Yorker вышла статья о венчурном капиталисте Сэме Альтмане, где упоминалось, что два неназванных миллиардера сейчас спонсируют научные исследования, посвященные тому, как вырваться из симуляции. Иными словами, «гипотеза симуляции» стала для XXI века новым воплощением декартовского сомнения – подозрения, что разум нас обманывает, что мир совсем не тот, каким кажется.

Гипотеза Бострома была темой моего доклада в Швеции. Я читала его во второй день конференции, стоя на краю пустой сцены в темном зале главного здания. Хотя я давно была знакома с этими идеями, при изложении вслух они казались обескураживающе идиотскими, и я неожиданно порадовалась, что ослепительное освещение не позволяет мне разглядеть лица зрителей. Суть моего выступления заключалась в том, что, при всем ее кажущемся «натурализме», гипотеза симуляции в конечном итоге основывается на аргументе от замысла. Ее прямые предшественники – креационистские риторические упражнения, где Вселенная сравнивается со сложными техническими устройствами, из чего делается вывод, что мир не мог возникнуть без разумного замысла.

Сам по себе аргумент от замысла – по крайней мере в современной его форме – наследует механистической философии XVII и XVIII веков. До этого средневековые философы придерживались аристотелевского учения о телеологии – представления о том, что мир движим внутренней волей, которая заставляет все вещи соответствовать своему назначению. Камень упал на землю, потому что его смысл существования, телос, – стремиться к земле. Растения тянутся к солнцу, потому что телос растений – стремиться к солнечному свету. Именно эту космологию заколдованного мира и опрокинули Декарт и другие философы, когда представили себе мир как пассивный механизм, – из этих философских построений выросла ньютоновская физика с ее строгими правилами причинно-следственных связей, похожими на часовой механизм. По иронии судьбы, эта расколдованная космология с ее порядком, закономерностью и предсказуемостью заставила христианских философов XVIII века, например Уильяма Пейли и Роберта Бойла, утверждать, что такой мир не может функционировать без божественного Инженера. Если в представлении средневековых богословов Бог был неразрывно связан с творением, которое он наделял назначением и смыслом, то религиозные философы Нового времени видели Бога отдельным от его творения, как часовщика от своих часов.

Как отмечает историк Джессика Рискин в своей книге «Беспокойные часы», эти мыслители, по сути, лишили мир назначения и смысла и возложили их на далекого и сверхъестественного Бога. Подобно тому как назначение часов имеет смысл только для часовщика, а не присуще каким-то таинственным образом им самим, так и все редукционистские, механистические научные объяснения опирались, как это ни иронично, на апелляции к сверхъестественной силе. Рискин называет этот вариант аргумента от замысла «теологическим механизмом». Это мировоззрение целиком полагалось на «Божественного инженера», в ведение которого передавались восприятие, воля и сознательные действия.

Хотя Бостром прямо и не высказывает подобных соображений, идея о том, что Вселенная – это огромный компьютер, представляет собой еще один ответ на ту же проблему Нового времени. Если мир действительно возник случайно и бесцельно, если у него нет смысла, назначения, воли или телоса, то как объяснить «тонкую настройку Вселенной»? Как природе удалось осуществить, по выражению физика Пола Дэвиса, «дьявольски ловкий трюк: бессмысленность и абсурд, каким-то образом маскирующиеся под осмысленный и рациональный порядок»? Если мир – построенный кем-то огромный компьютер, то эти закономерности вдруг обретают смысл – они были заранее запрограммированы и представляют собой часть цифровой ткани нашего мира. Бостром допускает, что между гипотезой симуляции и традиционными религиозными представлениями можно провести «вольные аналогии». Программисты, создавшие симуляцию, были бы подобны богам по отношению к нам, ее жителям. С нашей точки зрения, они были бы всемогущи (способны вмешиваться в фундаментальные правила и законы симуляции) и всеведущи (способны отслеживать все, что происходит внутри симуляции). Возможно, программисты могли бы «воскрешать» отдельных персонажей или возвращать их к жизни в другом искусственном мире – что соответствовало бы реинкарнации или загробной жизни – и, может быть, даже поощрять или наказывать нас в зависимости от наших действий. Если серьезно задуматься над этой проблемой, утверждает Бостром, из нее может вырасти новый оригинальный вариант натуралистической теологии.

С этим согласились не только профессиональные философы. Ближе к концу своего выступления я отметила, что в интернете существует странная прослойка академических публикаций, посвященных «симуляционной теологии», – это статьи, написанные поклонниками Бострома, которые выстраивают целые морально-этические системы на основе его гипотезы. Эрик Стейнхарт, философ-«дигиталист», создал собственную симуляционную теодицею (в традиционном богословии так называется аргументация в пользу благости Бога вопреки существованию зла). Его «Аргумент о добродетели инженеров» утверждает: разумно предположить, что наши создатели благосклонны к людям и не желают нам зла, потому что создание сложных технологий требует «долгосрочной стабильности» и «рационального целеполагания». Эти качества невозможно культивировать без социальной гармонии, а достичь ее могут только добродетельные существа. Другие работы по симуляционной теологии дают советы о том, как повысить свои шансы на воскрешение. Постарайтесь быть как можно интереснее, утверждает один из авторов. Держитесь поближе к известным людям или станьте знаменитостью сами. Чем более необычной и интригующей фигурой вы сможете стать, тем выше вероятность, что программисты не пустят вашу цифровую личность в расход, а воскресят ее.

В какой-то момент мне захотелось добавить в свой рассказ красок, поделившись личным опытом. Я выросла в фундаменталистской семье, которая придерживалась креационизма. Многие христиане читают книгу Бытия как литературную метафору о происхождении Вселенной. Мы же воспринимали Писание буквально, слово в слово, настаивая на том, что Бог действительно создал мир за семь дней, каждый из которых состоял из двадцати четырех часов. Очевидно, что метафоры – неотъемлемая составляющая религиозных текстов, сказала я, но то же верно и для науки. Мы видим сходство между нашими творениями и миром природы и поэтому говорим, что разум подобен компьютеру, или уподобляем Вселенную информационному процессору. Но мы сталкиваемся с проблемами, когда забываем, что это метафоры, и принимаем их за чистую монету: например, если, обнаружив аналогии между физикой и информатикой, делаем вывод, что Вселенная буквально представляет собой гигантский компьютер. По иронии судьбы такой научный фундаментализм может в итоге привести нас к религиозным предпосылкам.

Когда дошло до вопросов из зала, один из слушателей уцепился как раз за эти слова. Было очевидно, сказал он, что вы отвергаете христианство как метафору. Говорили вы и об опасностях научных метафор. Но мы, люди, не можем обойтись без метафор совсем. Это основополагающий элемент языка и мышления. Разве вы не согласны с этим?

Согласна, ответила я.

В таком случае, спросил он, какую альтернативу вы можете предложить? Или – если не возражаете против более личной постановки вопроса – какой метафоры вы сами придерживаетесь сегодня?

К этому моменту в аудитории снова зажегся свет, но мои глаза к нему еще не привыкли, и я не могла разглядеть лицо мужчины в толпе. Очевидно, он неправильно понял мою мысль. Я призывала не отвергнуть все метафоры, а просто признавать их тем, чем они являются: грубыми попытками сформулировать концепции, которые все еще находятся за пределами нашего понимания. Я кое-как попыталась это объяснить и добавила какие-то невыразительные общие фразы о том, как мне хотелось бы, чтобы новые метафоры в этих областях стали предметом широкого обсуждения. Уходя со сцены, я уже начала перебирать в голове альтернативные ответы.