Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 27)

Он гладил мои ребра и живот, и я не втягивала его, хотя с Кираном до сих пор непроизвольно вдыхала, чтобы казаться худее.

Между нами не было никакой страсти, только нежность и легкость. При малейшем намеке на смешное мы оба хохотали. Так в детстве болтаешь и давишься от смеха поздно ночью, после того как выключат свет.

Поразительно, насколько это отличалось от секса с Кираном. К телу Кирана я пристрастилась из-за своей острой, отчаянной, мучительной секс-зависимости. Возможно, я пыталась одолеть ее.

Моя зависимость требовала, чтобы Киран покорился мне и либо полюбил меня и стал безоговорочно моим, либо начал доминировать в наших отношениях. Но Киран, пассивный и отстраненный, просто жил и спал со мной так, словно занимался делом или ел, – не без удовольствия, но все же почти по обязанности. Мне так и не удалось сблизиться с ним, не удалось получить с ним удовлетворения. И несколько лет это лишь распаляло меня, заставляло желать его еще сильнее.

И вот сейчас, не чувствуя никакой зависимости, я впервые за целую вечность понимала, какая глупость – секс. Нет в нем ничего кинематографичного, ничего волшебного. Я снова ощущала свое тело, и не было в этом ощущении никакой незавершенности, как в годы с Кираном. Тело мое больше не казалось тем, что забыли в момент Творения, оно не было торопливым бесформенным эскизом. Оно не было сгустком ожидания.

Мое тело, гладкое и дружелюбное, скользило по телу Рубена, и плоть моя вовсе не казалась недоразумением, а, напротив, очень уместной. Я наполняла его ладони, я делала его счастливым. Меня удивляла моя ненасытность, удивляло, как много я хочу с ним сделать, удивляло бесстыдство, с которым я просила у него на это разрешение. Он был прекрасен, он был моим другом, я так его хотела, и он не был Кираном.

Той ночью я ни в чем себя не винила.

На следующее утро, когда мы проснулись, его дыхание было по-детски сладким, пахнувшим молоком. Мы робко улыбнулись друг другу, поцеловались и, зевая, потягивались в постели, надеясь, что его родители уже ушли на работу. На этот раз я не пыталась сказать, что мы любим друг друга и должны быть вместе.

Нам не требовалось ничего обсуждать. Все было идеально – он возвращался в Монреаль, а мне предстояло вернуться на мою чужбину. Я спрятала Кирана от себя, тщательно запихнула его на самые задворки мыслей. Я сознавала, что он только и ждет, чтобы вырваться и испортить это безмятежное, сияющее утро с Рубеном, но мне удавалось держать его на привязи.

7

Спеша от Рубена в больницу, чтобы попрощаться с отцом, я ощутила накатывающуюся волну адреналина.

Я зашагала быстрее и решительнее, постаралась подавить панику и сосредоточиться на отце и вопросах, которые нужно задать врачу. Близ Ардкин-роуд я уже бежала неровной трусцой (как закатил бы глаза Киран, увидь он, как я тяжело дышу и мою никудышную технику бега!), остервенело мотая головой из стороны в сторону, чтобы отогнать навязчивую картинку: вот я вставляю в дверь ключ, и Киран с первого же взгляда понимает, что я натворила, ему даже нет нужды принюхиваться, чтобы прочувствовать всю мою мерзостность, он наконец убеждается, что он с самого начала был прав – я его недостойна.

Так я мотала головой, надеясь вытрясти из мозга это видение, но ничего не получалось, и тогда я остановилась на обочине шоссе, согнулась пополам, закрыла глаза, вдавила большие пальцы в веки, а костяшки прижала к вискам и стояла так, пока перед глазами не замелькали белые и черные сполохи.

В больнице папа вяло завтракал, и я растрогалась при виде его недовольства едой. Я посидела с ним несколько часов, мы смотрели новости, телевикторину, болтали о том о сем. Папа спросил, что я читаю, но я не смогла вспомнить последнюю прочитанную книгу и вместо этого пересказала рецензию на какой-то роман из воскресного приложения. Папин голос звучал энергичнее, чем накануне. Мне хотелось прикоснуться к нему, обнять или лечь в постель рядом с ним, но это было невозможно.

В автобусе до Дублина я мысленно молилась неизвестно кому. Я торговалась, я умоляла. Я откажусь от выпивки, еды, удовольствий. Перестану фантазировать о сексе с незнакомцами, записывать в дневник грязные мысли. Я уступлю Кирану, снова стану девушкой, которая заставила его капитулировать.

И тогда мой отец не умрет, а Киран меня не бросит.

Кирану не придется страдать, он наконец узнает, какая я на самом деле – жаждущая быть наполненной им, полезная, старательная.

Я буду надежной, сдержанной и тихой. Я научусь смирению и истинной покорности, вместо того чтобы их изображать.

8

Вернувшись вечером домой, я поздоровалась и свернулась рядом с Кираном на диване; он что-то печатал, нацепив очки и уже облачившись в пижаму. Я вдохнула кислый запах пота, исходящий от мягких завитков его слегка отросших волос. Сумку и пальто я бросила прямо на пол, словно совершенно вымоталась, и накрылась пледом.

Он спросил, как дела у моего папы, и я ответила, что пока непонятно. Я положила голову ему на плечо; сердце колотилось от страха, что мой голос звучит иначе, что где-то на мне остался волос Рубена или засос, который может меня выдать.

Позже, в ванной, я заметила на бедре синяк. Хотя он мог взяться откуда угодно, на минуту меня наполнила безрассудная, непреклонная подростковая решимость, и я резанула поперек него маленьким ножом. Если бы я могла, если бы думала, что это порадует Кирана, то вырезала бы его имя по всему телу.

Стоило мне оказаться дома, и все расслабляющие мысли испарились. В Уотерфорде я пыталась рационализировать свой поступок, говорила себе, что мы с Рубеном – настолько старая история, что случившееся едва ли считается изменой, что я была расстроена, пьяна, нуждалась в утешении.

Но в Дублине, привычно скорчившись на кафельном полу, прислонившись головой к бачку, уткнувшись лицом в колени, чтобы заглушить всхлипы во избежание ссоры, я сознавала правду. Я сделала это, потому что хотела. Сделала, потому что хотела кого-то непохожего на Кирана, кого-то, кто способен на ласку и внимание. Я хотела чего-то понятного, я понимала Рубена, понимала секс с ним и получила что хотела. Киран ляжет в кровать рядом со мной, станет ко мне прикасаться, возможно, даже захочет мной овладеть, не ведая, что я грязная лгунья.

Я не понимала, как могла лгать о стольких вещах, принимая их за правду. Я так любила Кирана, в жизни не испытывала такой обжигающе чистой любви. Я верила в свои слова, когда говорила, что больше всего на свете хочу никогда не причинять ему боль, помочь ему вернуть доверие к людям.

Теперь даже это казалось ложью. Я хотела, чтобы Киран доверял не людям, а только мне одной, хотела расколоть его панцирь и добраться до нежного мяса, хотела быть святой, которая покажет ему, что не все женщины – шлюхи и лгуньи, или, возможно, все, кроме меня одной, потому ему нужна только я.

И вот мне это удалось, но я все профукала. Каким бы давнишним и невинным ни был наш детский роман с Рубеном, последняя история никуда от этого не делась. Я позволила другому мужчине целовать меня, касаться, входить в меня, и, узнай об этом Киран, он возненавидит меня и бросит. Я зарыдала еще сильнее и впилась зубами в запястье, чтобы не завыть; в голове полыхало яростное и бессильное пламя.

Успокоившись, я прошла в спальню, достала компьютер и заблокировала Рубена во всех соцсетях, а потом и в телефоне. Отчаяние сделало меня расчетливой и хладнокровной. Единственное, что связывает этих двоих, – это я. Кроме меня, сказать Кирану некому. Он не узнает. Надо просто смириться со случившимся, выкинуть из памяти и впредь быть хорошей.

9

Еще месяц я так и жила – притворялась, что ничего не произошло, что случившееся можно игнорировать. Я готовила ужины, сидела дома, завязала с выпивкой, читала книги, перестала пялиться в телевизор. Если он проводил пятничные вечера не дома, я ждала его возвращения и не занималась ничем, кроме ожидания. Он казался счастливым как никогда. Во время секса мне становилось плохо, я чувствовала себя психопаткой с раздвоением личности, но все равно заставляла себя заниматься любовью, посчитав это очередной обязанностью, призванной сохранить наши отношения.

В июле позвонил отец и сообщил, что ему дали отбой тревоги.

Он не только будет жить, но и вообще ничего серьезного у него нет. Все с ним в порядке.

Вечером я позвонила Кирану, предупредила его, что буду поздно, и пошла в бар.

Я в одиночестве наклюкалась, после чего двинула на вечеринку, где встретила мужчину, которого знала несколько лет назад. Мы целовались, а потом отправились в отель и трахались всю ночь. Он таскал меня за волосы, хлестал по щекам, сжимал мне горло, а я умоляла его не останавливаться и просила еще, еще, еще.

10

Утром Ноа ушел, его музыкальная группа уезжала на гастроли, его ждал паром, а вечером – концерт в Ливерпуле. На прощанье он улыбнулся своей кривой улыбкой, сказал, что через несколько недель вернется и позвонит, взлохматил мне челку и поцеловал в лоб.

Я приняла огненный душ. Ноа так грубо швырял и мутузил меня, что волосы спутались в сплошной колтун, я кое-как разодрала их на пряди, чтобы вымыть и расчесать. Я терла себя мочалкой везде, и особенно остервенело – внутри. Между ног саднило, после мочалки стало только хуже. Я понятия не имела, что скажу Кирану. Мой телефон сел еще ранним вечером.