Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 29)
– Но я буду скучать, – надулся он. – Будут длинные выходные; я думал, мы куда-нибудь сходим.
Я улыбнулась, поцеловала его и забронировала отель.
Раньше я никогда не планировала измену, и это оказалось почти так же приятно, как сама неверность – каждый этап заурядной поездки превращался в приключение. Будильник зазвонил в пять утра; я взглянула на красивое лицо спящего Кирана и ощутила прилив настолько нежной и обволакивающей боли, что ее и болью-то едва ли можно было назвать. Дверь за собой я закрывала с колючим осознанием, что бесповоротно что-то меняю.
Я что-то делала. Я наконец что-то делала.
В автобусе до аэропорта я медленно, тщательно накладывала макияж, пока не превратилась в настоящую красавицу.
Когда мы приехали, две пожилые женщины, сидевшие со мной рядом, сказали, что все это время наблюдали за мной, изумлялись, что я ни разу не мазнула мимо подводкой и тушью, и переживали, как бы я не выколола себе глаз. Они заверили меня, что выгляжу я роскошно, и пожелали мне приятного отдыха. Я мило им улыбнулась и отправилась на поиски туалета, чтобы самой убедиться, что выгляжу хорошо.
В поезде из Станстеда в Лондон я освежила макияж, выпила четверть бутылки вина, причесалась и сделала несколько селфи. Одну из фотографий я выложила в инстаграм и отправила Кирану.
«Красотка», – отозвался он.
Когда поезд прибыл на вокзал Ливерпуль-стрит и сквозь стеклянную крышу полился свет, меня охватило то же беспечное радостное волнение, что и в восемнадцать лет, когда я переезжала в Дублин. То самое ощущение молодости в большом городе, открытость новому, желание стать совсем другой.
К обеду я добралась до отеля – дешевой гостиницы возле Лондонского моста, – долго принимала ванну и смыла всю косметику.
Мы с Ноа переписывались, как нам не терпится увидеться. Мое сердце вовсю колотилось, с лица не сходила улыбка. Я пообещала себе не пить до вечера. Мы должны были встретиться только в восемь, в баре Брикстона, где играла его группа.
В шесть я опять нанесла макияж, оделась в специально купленное короткое синее платье, пошла в бар при отеле и выпила два джин-тоника на террасе.
Сидевшие там пьяные футбольные фанаты из Германии свистели мне и кричали, я отвечала взглядами, полными ледяного равнодушия. Я была такая красивая. Из-за контраста между тем, что творилось у меня внутри, и моей внешней привлекательностью моя власть казалась мне абсолютной.
То, как я выглядела, искупало мой внутренний раздрай, придавало ему очарование хаоса.
Я буду благодарна за эти минуты, когда состарюсь, думала я, гася очередную сигарету. Я захочу вспомнить, что чувствовала, сидя на террасе отеля и дожидаясь, когда смогу заняться сексом с мужчиной, которого желаю до обморока.
Я захочу вспомнить, каково иметь тело, которое нельзя отрицать, к которому нельзя относиться противоречиво. Мне будет не хватать всего этого, даже тайн, даже лжи.
2
Когда я приехала, Ноа курил во дворе бара с парнями из группы. Он представил меня, и они заулыбались, здороваясь; никто не заставил меня почувствовать неловкость, никто не ухмыльнулся, хотя наверняка все понимали, зачем я тут, и других причин у моего появления попросту нет.
Парни убрели обратно в бар, а Ноа повернулся ко мне, обхватил мое лицо грубыми ладонями, провел по моим волосам, глядя на меня так, словно не верил своим глазам, но без нелепой торжественной серьезности, а просто как на интересное растение, животное или игрушку, что-то забавное и приятное. Он был такой же простой и беззаботный, как и удовольствие, которое ему доставляли я и моя внешность.
Он отвел меня к своему фургону, заваленному гитарами и пустыми коробками из-под фастфуда, и мы забрались на переднее сиденье. Машина стояла в тени увитой плющом стены, но все равно настолько на виду, что мне это показалось глупым и опасным. Я села на колени к Ноа, нагнулась его поцеловать, накрыв завесой своих волос. Отстраненно подумала о том, насколько я чище него. От меня исходил свежий лавандовый аромат отельного шампуня, а от него пахло застарелым табачным потом.
Я оглядела себя – бело-розовая, в тонком синем платье, идеально подчеркивавшем грудь и доходившем до середины бедер. Я была клубничным мороженым, синим небом, пахла притягательно до одурения.
Он обгорел на солнце, от жизни на чемоданах, выпивке и бургерах осунулся, но это ему шло, кожа у него приобрела желтовато-смуглый оттенок и загрубела, словно у фермера. Он повозился с молнией, из ширинки выпрыгнул член, затхло попахивающий мочой, и от отвращения я возбудилась еще сильнее.
Как и в своих снах о сексе с Фрейей, я могла позволить себе получать удовольствие, представляя, что трахаю я, а не он.
Я пыталась залезть к нему в голову, почувствовать, каково это – проникнуть в другого человека.
Я посмотрела вниз и пришла в истерическое возбуждение от этого вторжения, его и моего.
Разобрался он быстро, я разрешила в себя кончить, и мы, держась за руки, вернулись в бар. Между ног растекалась теплая слизь.
У меня возникло ощущение, что все мужчины в баре смотрят на меня одобрительно. Казалось, они чуют на мне запах его спермы, словно течку, и хотят покрыть его своим.
Почему мне нужно такое, чтобы почувствовать себя собой?
В тот момент я была только собой, не думала ни о ком, кроме себя, не была никем, кроме себя.
В последнее время, когда мне скучно и одиноко, я пытаюсь пообщаться с людьми. Заговариваю с другими одиночками в барах и выдаю что-нибудь шокирующее, чтобы они заинтересовались или сразу отвалили.
Если бы вы меня видели, то наверняка сочли бы стервой. Когда мужчины, которые пьют в одиночестве – в стране, где пить в одиночестве не совсем нормально, – отшатываются от меня, я хохочу в их грустные помятые лица. У них сероватая кожа, лысина, очки. Они отталкивающе неуклюжи, одеты в футболки с блэк-метал группами и ужасные шорты, без всякой надежды на взаимность флиртуют с красивыми официантками. Меня они не замечают. Я уже не девочка.
Я спрашиваю их:
– По-вашему, вы достойны любви?
Пока они думают, что ответить, или пытаются улизнуть, я быстро добавляю:
– По-вашему, кто-то смог бы любить вас, если бы видел все, что вы делаете?
И смотрю, как они съеживаются, словно от удара.
– Серьезно, – говорю я. – Представьте, что все увидели бы всё: каждую вашу тайну, каждый непристойный физический выверт, каждую извращенную порнуху, которую вы смотрите в полукоматозе, когда не встает на классику. Подумайте обо всем этом. Каждую секунду стыда и отчаяния… Вы правда думаете, что после этого кто-то, хоть один человек, смог бы вас любить?
3
Помню, как я любила Кирана в самом начале, до того как он первый раз бросил меня в Рождество, и как сильно по нему скучала, когда он куда-то уезжал. Однажды он уехал на длинные выходные на конференцию в Лимерик, и я не знала, куда себя девать, да и не хотела заниматься ничем, кроме как скучать по нему.
Помню, как лежала в той одинокой однокомнатной квартирке, думала о нем и плакала. Я плакала не потому, что мне было грустно или тревожно, ничего такого я еще не чувствовала, и не совсем потому, что мне до боли его не хватало, а потому что мне просто
Именно эта боль, казавшаяся правильной, исходным состоянием, и заставляла меня плакать – ибо это верно и утешительно. Без Кирана я не была бы счастлива, но боль была приятной, ведь она была конечной, и я знала, как ее излечить.
Таков один из доводов в пользу любви: в ней, как в игре, есть ясные правила, слова и выражения, которые все мы слышали в фильмах и песнях. Есть приемы и ходы. Если окажешься в проигрыше, ничего не поделаешь, но хорошо уже то, что нам вообще есть во что играть.
Помню, что, когда мы расстались, я просыпалась в слезах после того, как в моем сне он всю ночь говорил, что меня любит.
Во сне я плакала, потому что знала, что эти слова идут у него из глубины сердца.
Я чувствовала это, я почти ощущала на вкус его слова, освежающие и приятные, словно глоток спиртного, но при этом знала, что наутро, когда проснусь, они перестанут быть правдой.
Помню, однажды я сидела и наблюдала за ним, когда мы ссорились (или, по крайней мере, я ссорилась с ним).
Он постоянно комментировал блюда, которые я готовила, комментировал, сколько и что я съела, и вот наконец я попросила его перестать и спросила, почему он все время так делает.
Тотчас же заслонка опустилась, лицо Кирана закрылось, и он холодно ответил, что если у меня комплексы, то это моя личная проблема, а потому нечего ожидать, что он будет ходить вокруг меня на цыпочках. Он не собирается следить за каждым своим словом только по той причине, что я все принимаю на свой счет.
Когда его лицо замкнулось, я не выдержала и расплакалась и принялась повторять: «Прости, прости, прости», но он уже отгородился от меня, отошел и сел у окна, глядя на улицу и делая вид, что меня не существует.
На него падал свет уличных фонарей и огней закусочной через дорогу, и даже сквозь нарастающую истерику меня поразило то, насколько он прекрасен в своей отрешенности, как похож на картину или статую, когда сидит вот так. Он мог в одно мгновение сделаться бесконечно далеким. Я завидовала этой его способности отстраняться.