Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 25)

Моя душа трепыхалась, билась, не знала покоя. В его отсутствие я поняла, что привыкла глушить беспокойство тем, что делает Киран – трахает меня, игнорирует, высмеивает. Наши ссоры были ужасны, но его отсутствие… оно просто было. Огромная пустота в моем сердце, заполненная моей безмерной ненасытностью.

По счастливой случайности я выбрала холодного человека, без памяти влюбленного в другую женщину.

Возможно, я и выбрала-то его именно из-за того, что он так сопротивлялся моей любви.

Но в любом случае ничего бы не изменилось.

Что бы он мне ни предложил, этого было бы недостаточно.

Я выбрала человека, равнодушного от природы, и задалась целью влюбить его в себя.

Задача выглядела невыполнимой, но в конце концов я добилась своего.

Я поняла это после его отъезда. Он позвонил и сказал, что соскучился.

– Хочу к тебе в кроватку, – сказал он, и в его голосе слышались улыбка и поразительная искренняя нежность.

Как я это сделала, как сломила мужчину, казавшегося непоколебимым и идеальным, словно статуя? Меня восхищала собственная власть.

Говорят, что любить – значит быть самой собой, быть сильной и независимой.

Говорят, что безропотность и покорность отталкивают мужчин, а уверенность привлекает. Но я добилась его силой своей слабости.

Он не любил меня – не мог, ибо какую меня ему было любить? какую меня он знал? – но он привязался ко мне, он стал зависим от меня.

Я тщательно, словно ученый, создающий условия для лабораторного эксперимента, взрастила обстоятельства, позволившие пробудить в нем подобие любви.

Я преодолела его сдержанность, подавила его сопротивление, достигла цели.

Май 2014

1

Сначала я описывала свое недовольство только самой себе. Осторожно признавалась своему дневнику, что жить с таким негативным и холодным человеком, как Киран, тяжело.

Потом, раз в несколько недель, мое внимание стали притягивать случайные мужчины, и я все сильнее ощущала, как во мне нарастает, выплескивается через край сексуальность. Я давно не чувствовала себя такой смелой, и мне вспомнилось, до чего я любила бесстыдную публичность таких моментов.

В трамвае, держась за поручень, я заметила на себе взгляд привлекательного, богатого с виду мужчины в оливковом пальто. Я смело посмотрела на него в ответ, и всю поездку мы переглядывались.

Даже не глядя на него, я красовалась перед ним, надувала губы, облизывала их. По телу разлился жар, между ног стало горячо от возбуждения.

Такие случаи я записывала, поначалу робко, а потом все более откровенно – о том, что хотела бы, чтобы со мной сделали эти мужчины. Дневник превратился в клапан. Вернувшись с работы, я, как обычно, готовила нам еду и спрашивала Кирана, как прошел день, но сама ждала, когда останусь наедине со своими мыслями. Я спрашивала себя, замечает ли он, что я больше не осаждаю его, если он игнорирует меня, не обижаюсь на его ехидство, что больше не рыдаю, не паникую, не запираюсь в ванной.

Мы все реже спали друг с другом, но постепенное угасание страсти в долгих отношениях – это же вполне естественно, и Киран лишь изредка ворчал по этому поводу. Он как будто не замечал вызревающих во мне перемен.

Я продолжала верить, что люблю его. Эта любовь казалась мне такой настоящей. Я беспрерывно писала о ней в дневнике и винила во всех наших проблемах только себя, свою распутность, свою ненасытность. Я люблю его, писала я, но он не удовлетворяет меня в постели. Я люблю его, писала я, просто у нас разные сексуальные предпочтения. Мне нужно пробовать новое. Мне нужно экспериментировать – но это не значит, что я его не люблю!

Даже осознавая этот свой голод, я продолжала верить в любовь к нему. Чтобы хоть как-то разобраться в своих чувствах, я определила себя как конченую шлюху.

Я часто вспоминала, что когда-то была твердо уверена, что ни за что на свете не причиню ему боль, и не сомневалась, что не стану такой, как Фрейя.

(И гнала от себя недостойную мысль, что, возможно, женщины изменяли ему из-за его холодной отстраненности, но мысль эта таила в себе сладкое облегчение.)

«Нельзя, чтобы он узнал, – писала я. – Прекрасный Киран, самый прекрасный мужчина на свете… Я не согласна с ним, что все люди, особенно женщины, порочны по своей природе. Хотя мое поведение, вероятно, доказывает его правоту».

Моя личность снова раздваивалась.

2

В июне отец позвонил мне из больницы в Уотерфорде. Что-то в горле уже какое-то время мешало ему глотать, а недавно стало и трудно дышать. Папу отправили на биопсию, но врачей так обеспокоили проблемы с дыханием, что папу оставили в больнице.

К тому моменту мы не разговаривали уже несколько недель. В прошлом году я под благовидным предлогом пропустила похороны его любимой тети, и с тех пор в наших отношениях появился вежливый холодок. Помню, что похороны пришлись на неделю, когда у нас с Кираном особенно не ладилось, и мне казалось, что это не лучшее время для отъезда. Мне надо было проследить, чтобы тлеющие угли нашего разлада не разгорелись в опасное пламя. Я предпочла остаться и ссориться с Кираном, вместо того чтобы съездить домой и побыть со своей семьей.

Отец не понимал почему. Я отговорилась работой, но он-то знал, что у меня непыльная должность, позволяющая опаздывать и бездельничать целыми днями. А главное, ехать было совсем недалеко. На машине поездка заняла бы всего два часа, он готов был забрать меня.

Врать отцу было сложно. Он знал, когда я вру, но не решался сказать об этом прямо. Он знал, что я вру, пытаясь убедить себя, будто мои ошибки можно переписать. Наверное, моя ложь особенно резала ему слух, потому что за ней скрывалось нечто для него непостижимое.

3

После звонка отца я взяла отгул, чтобы навестить его в больнице. Написала письмо начальнику и забронировала билет. Я сообщила Кирану, что уезжаю, но с собой не позвала.

Я была уверена, что папа умрет. Это наказание, думала я.

Наказание за то, что я пренебрегала своей семьей, за то, что нуждалась только в равнодушном ко мне человеке, а не в людях, которые меня любят.

Я всю жизнь горячо любила отца.

Мы оставались близки на протяжении всех моих ущербных подростковых лет и позже, в самые худшие минуты, я всегда в нем нуждалась. Изменилась я только с Кираном, и теперь, в наказание, сбудется мой самый большой страх.

Ко мне внезапно пришло осознание, насколько я одинока. Отец был одной из моих немногих опор. Если в какой-то момент я не знала, кто я, то могла просто подумать о нем и перенестись на годы назад, к самому началу. Если я не знала, кто я, то, по крайней мере, могла подумать о нем и сказать: «Я – его дочь». Неужели теперь, без него, мне придется стать новым человеком, женщиной Кирана, до конца своих дней? Кто будет поддерживать меня, кто будет делать меня настоящей? Я считала, что меня попросту унесет ветром и от женщины, которой я была до Кирана, ничего не останется.

Всю дорогу туда я постукивала то пальцами, то ногами, что-то фальшиво мычала себе под нос, не находя себе места от тревоги, я до отчаяния хотела увидеть отца. Если увижу его, прежде чем случится что-то, все будет хорошо. Точно так же несколько лет назад, когда меня бросил Киран, меня не покидало чувство, что все обойдется, если только я заставлю его ответить на звонок или посмотреть мне в глаза. Мое огромное, нелепое эго… Я верила, что своим присутствием могу останавливать и приводить в движение мир.

Когда я нашла его палату, он улыбнулся мне, и я разревелась, кинулась к нему, упала на колени и схватила его за руку: «Папа, папа, папа». Выглядел он не столько больным, сколько постаревшим. Вокруг его теплых ясных глаз залегли новые морщинки, волосы совсем поседели, сделались ломкими и тонкими, как у младенца. Столько времени прошло. Столько времени прошло с тех пор, как я думала о ком-то, кроме Кирана.

Он посмеялся над моей истерикой, похлопал меня по спине с той же неуклюжей нежностью, с какой мы всегда проявляли любовь друг к другу.

– Все хорошо, – медленно, с усилием проговорил он. – А если нет, мы с этим справимся и все будет хорошо.

Я продолжала плакать, но не потому что не поверила ему, а наоборот.

Мне так не хватало этих слов, которые он всегда на тысячу ладов повторял мне всю мою жизнь. Он всегда их говорил, и как бы тяжело мне ни было, я всегда слушала и всегда верила. Но вот уже несколько лет я не слышала их, не желала слушать и теперь плакала и от стыда, и по всему, к чему была глуха, по всем таким словам, которые уже не вернуть. Папа всегда спасал меня, даже от самого безрассудного и необъяснимого; ему всегда удавалось спасти меня от всего, кроме меня самой.

4

Тем вечером, после того как отец и его врач заверили меня, что ничего плохого еще не случилось и за ночь совершенно ничего не изменится, мне не сиделось на месте. Я изводила себя, дергалась, оставаться наедине с мыслями было невмоготу. Мне необходимо было с кем-то увидеться, и я отправилась в город, чтобы встретиться с моим бывшим парнем Рубеном.

Рубен – моя первая любовь. Мы познакомились, когда мне было пятнадцать, а ему семнадцать, и воспылали друг к другу беспомощной, до несправедливости прекрасной любовью. До встречи с Кираном я сравнивала с Рубеном всех знакомых парней и мужчин, и сравнение оказывалось отнюдь не в их пользу. Физически он был единственным настоящим предшественником Кирана.