Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 15)

Это решение было самым логичным. Я хорошо готовила, а он нет. Мне приходилось беречь фигуру, а ему нет. Я чувствовала вкус, а он нет – не совсем, не вполне. К тому же я всегда терпеть не могла полагаться в этом вопросе на других. Меня пугает перспектива зависеть от чужих прихотей и есть то, что не всегда сочетается с моими планами на день. У Кирана подобные опасения отсутствовали, для него пища была необходимостью, и если она была съедобна, то большего и не требовалось.

Я оценивала еду, исходя из двух критериев:

а) нравится ли она мне на вкус;

б) сделает ли она мое тело толще.

Кирана не заботило ни то ни другое. Его суждения выносились исключительно на моральной основе. Его во всем привлекала простота. Если бы его большое мужское тело не требовало калорий, он предпочел бы каждый вечер ужинать огромной миской петрушки, приготовленной на пару.

Мои отношения с едой были куда запутанней и сложнее. Да, они были напряженными, но иногда и счастливыми: я кидалась на еду, отказывалась от нее, боролась с ней, жертвовала ею, ставила на ней крест.

В годы моего подросткового праведного голода я научилась готовить, это стало почти священнодействием. До тех пор я могла только отвергать или поглощать еду, которую давали мне другие, – смятые сэндвичи на дне школьного рюкзака, пропущенные завтраки, выблеванные спагетти, куриные бедрышки, мумифицированные туалетной бумагой и похороненные в комоде в спальне, пока не завоняются.

Я научилась готовить, и все изменилось. Я больше не была обыкновенной капризной школьницей, которая не желает быть умницей, широко открывать ротик и кушать. Я сама выбирала, какие блюда приготовить, знала их состав и могла их есть. Я нарезала соломкой перец, морковь и зеленую фасоль и жарила их с капелькой оливкового масла, варила на пару сахарный горошек, пока кожистые стручки не расходились по бокам, и закидывала его в рот, сидя перед телевизором, словно попкорн.

К тому моменту, как мы съехались, я давно перестала заморачиваться на еде. Когда я повзрослела и снова разрешила себе нормально питаться и набирать вес, во мне что-то сломалось. Признаться себе в предательстве своего худого «я» было слишком стыдно, поэтому я попросту отказалась задумываться о том, что я ем. Чтобы выжить, мне пришлось перестать гонять по тарелке кусочки розового яблока, убеждая себя, что они так прекрасны, что их просто нельзя съесть. Я заставила себя отказаться от веры в то, что потребление пищи способно изменить мое тело, – в противном случае мне пришлось бы отказаться от еды.

Когда я начала готовить для Кирана, ощущение священнодействия вернулось, и я не сопротивлялась ему, ведь готовила я не для себя.

Живя с Кираном, я поневоле начала относиться и к себе по-человечески, что мне не удавалось, пока я жила одна.

В то время я устроилась администратором в стоматологическую клинику и проводила обеденный перерыв за своим столом, читая и переписывая рецепты, пока не останавливалась на каком-нибудь одном.

По пути домой с работы я заглядывала в хороший продуктовый магазин – тот самый, где мы покупали яблоки для наших прогулок, – и выбирала ингредиенты. Я бродила по светлым, уютным, заполненным людьми проходам, проводя рукой по дорогущему оливковому маслу, сушеным водорослям, редким сортам меда.

Я плавно вела тележку мимо рыбного прилавка, беззвучно произнося названия неизвестных мне созданий. Я покупала у мясника оленину и, получив из его рук сверток, ностальгически перевязанный коричневой бечевкой, сглатывала при виде цены. Я с нежностью и гордостью подбирала продукты для каждого блюда, представляя, как он его ест.

Раньше мне и в голову бы не пришло делать там покупки. Прежде я отоваривалась уцененкой в «Лидле» и обходилась завалявшимися в кухонном шкафу консервами, но сейчас моя жизнь начиналась с чистого листа, и я закупалась для нее под высокими потолками дорогого магазина.

Пройдет немало времени, прежде чем я возненавижу эту часть нашей жизни. Она закончилась одной из последних.

Наряду с сексом готовка была для меня способом загладить свою вину, в чем бы ни состояло очередное мое прегрешение.

Киран не требовал и не ждал этих компенсаций. Я предлагала их инстинктивно. Угощение, особенно затейливое в дни, когда он был мной недоволен, являлось ритуальным подношением.

После трапезы, если мне удавалось еще и заняться с ним сексом, все налаживалось. Когда мы занимались сексом, он, сам о том не ведая, меня прощал.

3

Я запомнила последнее блюдо, которое приготовила для него, прежде чем все изменилось навсегда, потому что оно получилось настолько красивым, что я его сфотографировала: розовые раковые и крабовые шарики, посыпанные черным кунжутом и артистично разложенные на листьях латука, с соусом из лаймового сока, чили и ложки авокадо. Когда я делала фото, на экране телефона появилось сообщение о звонке мужчины, другого.

4

Было время – теперь-то я понимаю, что очень скоротечное, почти мимолетное, – когда мне казалось, что мы преодолели все мерзости, предшествовавшие нашей совместной жизни.

До того, как мы начали ссориться всерьез, Киран в худшем случае выговаривал мне: «Зачем ты оставляешь в ванне мокрую мочалку? Хочешь, чтобы она протухла?» Он шутливо журил меня, грозил пальцем и швырялся мочалкой в меня через всю комнату.

Я взвизгивала и, швырнув мочалку обратно, со смехом убегала в спальню. Из коридора слышались шаги, и Киран, топая, словно мультяшный злодей, распахивал дверь, кидался на меня, поднимал как пушинку, бросал на кровать и щекотал. Мы боролись, пока не начинали задыхаться от хохота, а потом засыпали, обнявшись.

Мы постоянно вместе дремали, чаще всего напялив кучу свитеров в нашей ледяной постели. Квартира была старая, с высокими потолками, батареи свистели, но не согревали. На стенах выступали капельки воды, а по потолку в ванной угрожающе расползалось темное пятно.

После ужина, когда Киран доделывал взятую домой работу, мы часто отправлялись прямиком в постель. Надевали несколько слоев – термобелье, пижама и старые треники – и смеялись над собой, зарывшись под одеяла, смотрели детективы и фильмы ужасов.

Я жила ради этих вечеров, когда мы, дрожа от холода, прижимались друг к дружке, чтобы согреться. Укрывшись от холода в нашем маленьком дворце, мы забывали дневные заботы, оставались одни в целом мире.

Я целовала крошечные вены на его трепещущих веках, губами согревала кончик его носа, а потом он наклонялся, и мы с чувством священного единения соприкасались лбами.

Я даже сейчас думаю, что если бы могла жить вот так, без житейской суеты, друзей, семьи и работы – если бы удалось свести всю мою вселенную к нашим жарким телам, спаянным воедино в ледяной кровати, – то по-прежнему была бы счастлива.

5

Затем наступил май, и по утрам наш новый дом заливал слабый золотистый свет. В выходные мы просыпались поздно и, позевывая, болтали за чашкой кофе до самого обеда, а потом покупали газеты и выпечку и читали на диване, переплетясь телами и рассеянно поглаживая друг друга.

Время от времени я после работы вместе с друзьями шла выпить бокал вина, а иногда, по воскресеньям, в кино, но никто из них не бывал у нас в гостях. Я любила их отстраненно, мне хватало отношений на расстоянии, редкой переписки и коротких встреч на днях рождения. Мне было перед ними стыдно, а им при мне – неловко. Я знала, каково их мнение о Киране, понимала, что оно небезосновательно, и не хотела еще больше унижаться, пытаясь их переубедить.

По правде сказать, мне было плевать на их мнение, тем более что самого Кирана оно вовсе не волновало.

– Я тут встретил твою подружку Кристину, – с усмешкой говорил он, вернувшись с работы. – Похоже, я ей не нравлюсь, да?

Я смеялась, закатывала глаза и отвечала что-нибудь расплывчатое и утешительное: «Ой, ну ты же ее знаешь». Наличие общего врага внушало мне приятное чувство защищенности.

То же самое я чувствовала, когда он брюзжал по поводу грубого коллеги или водителя, подрезавшего его на дороге. Поначалу я старалась успокаивать его и менять тему, ведь сердиться на такие вещи совершенно бессмысленно. Стоит ли кипятиться из-за этих мелких обид, если они неизбежны, как погода? Но потом я поняла, что безопаснее занимать его сторону. Если я присоединялась к его возмущению и жаловалась на то же, что и он, мы становились союзниками. Он начинал считать меня не частью мира, который так его разозлил, а частью собственного маленького мирка, который мы могли вместе построить у нас дома.

В офисе, на своем рабочем месте, я была компетентна и эффективна, но не потому что страдала честолюбием, а лишь по той причине, что мне была нужна приличная работа, чтобы поддерживать образ жизни, которого я хотела для нас с Кираном. Я отсиживала рабочие часы, не особо напрягаясь, и не уставала удивляться тому, как мало реальной работы делается в офисах.

Я справлялась со своими задачами, даже посвящая обязанностям всего пару часов в день. Постепенно я заметила, что моя сверхчеловеческая способность тратить время впустую не уникальна и все мои коллеги читают рецепты, пишут письма друзьям и исчезают на часовые перекуры под предлогом деловой встречи.

Моя настоящая, техниколорная жизнь начиналась по вечерам, когда я отпирала дверь нашей квартиры. Все, что оставалось за порогом, тускнело и теряло значение в точном соответствии с моими надеждами и ожиданиями.