Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 16)

Даже самый неудачный день можно исправить, приготовив вкусный ужин. Найдите время, сделайте это для себя, и все ваши неприятности отступят. Нечто похожее чувствуют пьяницы, когда откупоривают бутылку чего-нибудь крепкого. Вы понимаете, что реальность, в которой вы живете, на время перестанет быть важной и причинять вам боль.

Таковы были и мои отношения с Кираном – убежище, сингулярность, устранявшая прочие тревоги. Изысканный ужин, бутылка хорошего вина. До тех пор, пока я могла продолжать в том же духе, пока мы ладили, остальное отступало.

6

Сейчас я с удивлением вспоминаю, с какой одержимостью выполняла за него всю работу по дому. Больше всего на свете я хотела, чтобы он оценил результаты моих трудов и увидел, с каким усердием и радостью я обустраиваю наш быт. Я была счастлива, когда пекла ему пироги и готовила еду, которую он потом оставлял нетронутой или съедал, не сказав спасибо. Я была счастлива, когда стирала его куртку, которая почему-то провоняла сигаретами и травкой. Я была счастлива – я улыбалась, я пела! – когда, стоя на коленях, драила туалет. Чистящее средство с приятно-едким запахом щипало ранки на моих изгрызенных пальцах.

Я составляла для нас планы питания на несколько недель вперед и, пририсовав к каждому названию блюда сердечки, смайлики или звездочки, вешала их на холодильник – мне нравилось заранее знать, что через месяц мы будем есть салат с кюфтой из барашка, и загодя подробно расписывать наши планы.

Наверное, я хотела, чтобы он во мне нуждался, но при этом не осознавал, что ему нужна именно я. Я хотела, чтобы он жил в мире, где каждая его потребность заранее удовлетворялась, где ни одна пуговица не оставалась непришитой, ни на одном белом воротничке не желтели полосы пота – на случай, если ему понадобится чистая рубашка. Вот почему я не нуждалась в благодарности и не расстраивалась из-за отсутствия похвалы. Я окружала его эффективной экосистемой, чтобы у него не возникало повода для волнений, колебаний и каких-либо сомнений.

В нескончаемом круговороте хлопот, связанных с созданием уюта и наведением чистоты, можно запросто потерять себя. Женщины, прежде обладавшие индивидуальностью, впадают в отчаяние, когда их низводят до статуса жен, домработниц, матерей, – женщин, для которых личность второстепенна в сравнении со способностью облегчать жизнь всем остальным. Но я – не мать. В горячке первых месяцев нашей совместной жизни мне казалось, что нет ничего сексуальнее, возвышеннее и мудрее, чем посвятить себя одному-единственному человеку, одному мужчине.

И потом, разве я обладала индивидуальностью? Чему угрожала моя новообретенная домовитость? Я ведь так и не отыскала своей индивидуальности, по которой могла бы затосковать после ее утраты. У меня никогда не было настоящей индивидуальности, по которой стоило бы скучать. Я теряла себя с легкой душой.

Возможно, я даже смутно чувствовала, что наши отношения слегка присыпаны иронией? Не поэтому ли мне было так легко любить? Несвойственный мне образ девушки, которая приносит тапочки, запекает свинину и сооружает прохладительные коктейли крупному высокому мужчине в пальто, пахнущем уличным вечером и настоящей жизнью, частью которой я не являюсь, до смешного противоречил всему моему предыдущему опыту.

Если бы я могла остановиться и поразмыслить над тем, что времена изменились, что мы как-никак современная пара, что мою услужливость вытеснят из реальности ирония и эротизация… О, мне жаль себя.

Но тогда мне хотелось именно этого – я помню свою потребность, свою жадную тягу, помню, как уходила с работы пораньше, чтобы успеть приготовить грандиозный пир из нескольких блюд, помню, как превращала его жизнь в постановку, в оглушительно громкий спектакль о домашнем очаге. А когда я уставала или хотела заплакать из-за какой-нибудь мелочи (опало суфле, разбилась тарелка) или когда он предлагал мне помочь – в этих редких случаях я страшно на него злилась. Нет, говорила я, постой, я все исправлю, все сделаю сама. Что означало: просто оставайся со мной. Я о тебе позабочусь.

Если он что-то получал от меня, то и я кое-что у него отнимала. Я отнимала у него способность жить без меня. Я вносила половину арендной платы, готовила ему еду, стирала его одежду, чтобы в один прекрасный день он забыл о том, что прежде умел обходиться без меня, чтобы не мог и помыслить о том, чтобы обходиться без меня снова.

7

В июне – мы прожили вместе почти три месяца, и в город наконец пришло тепло – я заметила, что начала как бы вселяться в него и смотреть на женщин его глазами. По выходным, когда мы гуляли по Дублину, уже не напяливая на себя всю одежду, что у нас есть, я смотрела на женщин словно бы через него.

Раньше женщины меня не интересовали, но теперь я стала отмечать некоторых – так же, как красивых мужчин. Поначалу это происходило, только когда я была с ним, – например, если навстречу шла симпатичная девушка, я замечала ее первой и быстро взглядывала на него, чтобы проверить, не положил ли он на нее глаз. Каждый раз, когда ему кто-то нравился, я чувствовала себя преданной, но вместе с тем втайне радовалась, что угадала, кто привлечет его внимание. Понятия не имею, каким образом это могло мне пригодиться.

Вскоре такое стало происходить, даже когда я была одна. Утром по пути на работу, на Портобелло и на мосту через канал, я проходила мимо офисных сотрудниц и богатых бегуний, инстинктивно высматривая тех, кто понравился бы ему, что означало – и мне. Вкусы Кирана не ограничивались девушками какой-то одной этнической принадлежности или цвета кожи, но если бы пришлось выделить в их внешности что-то общее, я бы назвала тонкие, мелкие черты лица – возможно, по-модному непримечательные, – большие мечтательные глаза, намек на хрупкость и чувственность. Длинные волосы, выступающие ключицы.

Я наблюдала за ними, запоминала их, разглядывала с теми же возбуждением и беспомощностью, что вызывали у меня все девушки, которые привлекали его. От моей паники не был застрахован никто. Однажды он упомянул, что пятнадцать лет назад потерял невинность с красивой девушкой по имени Джессика. После этого я не могла успокоиться несколько недель. Джессика. Джессика. Я думала, как бы найти ее по одному только имени, чтобы посмотреть на нее, сравнить и оценить.

Собирая встреченных на улице женщин и складывая их в мысленный архив, я по мере сил пыталась защититься. Я постаралась составить список всех угроз в нашем районе, чтобы как можно лучше к ним подготовиться. Но поскольку мой разум слился с его, я хотела этих женщин столь же сильно, как их захотел бы он. Я смотрела на них с таким же рассеянным и властным желанием, и мои пытливые, напористые фантазии о них походили на мужские фрикции во время секса.

Мой взгляд на время задерживался на девушке, а затем возвращался к предыдущему объекту.

8

Июльским субботним днем ультраправый террорист застрелил трех человек в Мальмё. Преступник, одетый как католический священник, вошел в сквер у церкви Святого Петра, где в солнечную погоду офисные сотрудники садились пообедать среди туристов, и открыл огонь.

Погибли семилетний японский мальчик, приехавший в отпуск с родителями, и две местные женщины, работавшие неподалеку.

Киран увидел эту новость в интернете, когда мы вернулись домой с купленными газетами и кофе. Кровь отлила от его лица. Он встал, что-то невнятно бормоча и не отрываясь от телефона, выскочил из квартиры на лестничную площадку. Я слышала, как он ходит там взад-вперед и что-то тихо говорит, но слов разобрать не могла. Я стояла замерев, глядя на кофе и свои голые ноги. У меня перехватило дыхание. Я даже не моргала, и глаза вскоре наполнились слезами. Я знала, что в Мальмё теперь живет Фрейя.

Надо быть безумной, чтобы начать ревновать в такой момент, не говоря уже о том, чтобы впасть в паралич от ревности, но я была влюблена, а значит, безумна. Могу лишь порадоваться, что по крайней мере от этого вида безумия я исцелилась, хотя и утратила вместе с ним многое другое.

Он вернулся в квартиру, лицо чуть раскраснелось, но в остальном он выглядел как обычно, и я поняла, что Фрейя не пострадала. Он сел, не глядя на меня, и резко, словно киношный отец семейства за завтраком, развернул газету. Я открыла пакет с булочками и выложила их на тарелку, сознавая, что сегодня не смогу проглотить ни кусочка. Во мне зрело чувство, которого я не испытывала много лет, – желание наказать своим отказом от еды.

В юности я регулярно ощущала это бессмысленное, но непреодолимое желание, направленное на тех, кто меня обидел. Чаще всего это были парни, не отвечавшие мне взаимностью или любившие меня не так, как надо, но порой и родители, и учителя – словом, все, кто чем-то не устраивал меня. Я никогда не считала эту свою реакцию рациональной и, разумеется, понимала, что мои обидчики никогда не узнают, что я не ем, а даже если бы узнали, то уж точно не догадались бы, что я морю себя голодом им назло.

То, что о моей боли никто не знал, вполне устраивало меня: я мучилась из-за них без их согласия.

Я сняла крышки со стаканчиков с кофе и случайно налила молоко в оба, хотя Киран пил черный кофе.

– Эй, – протестующе пробормотал он.

Я сообразила, что натворила, и слишком сильно сжала картонный стаканчик. Обжигающая жидкость выплеснулась на стол, обрызгала ему брюки и ботинки. Ужас сковал меня, стиснул горло.