Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 14)
6
После того как Киран меня бросил, я находила утешение в беспросветности своей боли. Если боль невозможно вытерпеть, значит, и пытаться не надо. Рано или поздно она утихнет.
Я продолжала жить, ходила на работу (два дня я пропустила из-за грандиозного похмелья, последовавшего после того ужасного вечера). Мое тело инстинктивно понимало, что нужно поберечься на будущее. Я хорошо и умеренно питалась, а если вдруг появлялись мысли о том, чтобы порезать себя, то на меня тут же нападала вялость и я никогда не осуществляла задуманное. Как правило, я слишком уставала, чтобы идти куда-то выпить, а пить одной было слишком стыдно. Я догадывалась, что набор каких-то неочевидных правил поможет мне избавиться от боли.
По вечерам, когда боль и скука особенно обострялись, я обычно звонила Лизе. Было отрадно, что есть человек, который незнаком с Кираном и не испытывает к нему неприязни, но в то же время понимает всю глубину моего горя. Она прислала мне посылку с жизнеутверждающими фильмами и сериалами, и чуть ли не каждую ночь я, выкурив несколько сигарет, засыпала под них в кресле с чашкой зеленого чая в руках. Если достаточно долго смотреть такое кино, оно оказывает эффект, сравнимый с опьянением: шутки безобидны, сюжеты почти одинаковы, концовки всегда счастливые.
Периодически я погружалась в отчаяние и замирала в кровати – сидя, привалившись спиной к стене и уткнув голову в колени. Когда боль достигала пика, я дважды с силой ударялась затылком о стену. Чувство, что мозг физически смещается, пугало, но и успокаивало. Однако такие вечера случались редко – к счастью, большую часть времени мои чувства были притуплены.
Душ я принимала под грустные песни, плача под них. Иногда я будто видела себя со стороны, могла даже посмеяться над столь банальными сердечными страданиями. Пару раз в неделю я ездила на поезде на южное побережье Дублина, чтобы поплавать, а потом побродить в колючих зарослях в окрестностях Шанкилла. Однажды я встала на пирсе в Дун-Лэаре[3] и попыталась, глядя на море, подумать о своем несчастье, но уже через несколько минут мне стало неловко.
Мои чувства были реальны, но выразить их я не умела. Бродя в сером тумане Дун-Лэаре, я до смешного напоминала киногероиню. Действительно ли эти чувства шли от сердца или это все просто фантазии?
7
Когда мне было пятнадцать лет, я перестала есть и сделалась популярной. Во всяком случае, по своим меркам. Шокирующе худые девушки из моей группы в школе – обладательницы угг и косметических палеток за сто евро – внезапно приняли меня за свою. Это было потрясающе. Разбогатеть мне не светило, зато я могла тусоваться с ними, а это было почти так же круто. Однажды наше страстное желание быть американками выразилось в форме «школьной дискотеки». В то время я была похожа на героиню «Одиноких сердец». За несколько недель я выбрала наряд, подчеркивавший одновременно мою костлявую фигуру и мою оригинальность, единственным проявлением которой стало платье-пачка.
Я пришла на дискотеку, и она оказалась ужасной. Парни были такие же скучные и незрелые, как и всегда. Ничего общего с игравшими наших ровесников двадцатипятилетними актерами, которых я хотела сразить наповал. Картинка, которую я себе нарисовала, – я появлюсь, и все обернутся поаплодировать моей новообретенной красоте – не совпала с реальностью. С тем я и вернулась домой. Я придумала себе образ, но он так и остался фантазией.
Моя прабабушка умерла в доме престарелых. В годы моего детства и юности отец навещал ее по нескольку раз в неделю, и я иногда ездила с ним. Нетрудно представить, каким противным и страшным казалось ребенку это место, пропахшее дезинфицирующим средством, а то и кое-чем похуже. Я всегда покидала его с чувством, что приезжала туда, чтобы быть хорошей, сделать что-то хорошее, но у меня снова ничего не получилось.
Однажды я вышла раньше отца и увидела в весеннем саду такую прекрасную ярко-розовую розу, усеянную каплями росы, что к глазам подступили слезы, и на какой-то скоротечный миг я ощутила в себе невероятную жизненную силу, а потом вспомнила, где нахожусь и кого только что видела, и снова осознала, что образ, в который мне так хотелось воплотиться, всего лишь ничего не значащая выдумка.
8
Когда он меня бросил, я ни разу не попыталась с ним связаться, потому что знала: во-первых, это бессмысленно, а во-вторых, мое сообщение увидит она. Представлять, как они смеются надо мной или, еще хуже, сочувственно качают головами, было невыносимо. Я понимала, что единственно верная тактика – молчание, хотя и не была уверена, к чему эта тактика приведет; мне предстояло все исправить, вернуться на землю.
Я не собиралась отпускать его навсегда, а потому не могла по-настоящему предаваться горю.
Одним апрельским вечером я торчала у себя в квартире и, как в прежние времена, не находила себе места от жажды пуститься в безобразный ночной загул. Но я была еще слишком напугана и изранена, чтобы дать себе волю. Встречи с друзьями, при которых приходилось притворяться, что я разлюбила Кирана и зла на него за то, как он поступил, меня не радовали. В качестве компромисса я решила напиться в одиночестве и открывала уже вторую бутылку красного вина, когда по радио зазвучала «Не сомневайся» Боба Дилана, которую Киран любил. Мое сердце переполнилось сладкой грустью. Без раздумий и не рассчитывая на ответ, я взяла телефон и написала ему сообщение:
Через несколько часов, когда я уже выпила все спиртное в доме и валялась на кровати, тупо таращась в телевизор, прилетел лаконичный ответ:
Я прижала телефон к груди и принялась баюкать его, как младенца. Цепляясь за теплоту, угадывавшуюся в его словах, я таяла. На меня снизошло безмятежное терпение. Теперь я была уверена, что могу ждать вечно.
9
Вечно ждать не пришлось. Через три дня, наполненных моим стоическим молчанием и выдержкой, Киран позвонил и попросил о встрече на следующий день, в два пополудни, перед Музеем естественной истории.
Я соврала на работе, что заболела, и пешком дошла до Килдэр-стрит. Когда я повернула за угол, Киран нервно дергал за нитку, торчащую из рукава кардигана, стоя возле тех анималистичных зеленых изгородей, у которых состоялось наше первое свидание.
Он увидел меня, лицо его расслабилось и просветлело, и сердце весело запело у меня в груди. Я правильно делала, что ждала, осторожничала, заперев себя в четырех стенах.
Чары рассеялись, и Киран перестал быть тем ужасным человеком, что стоял на моем пороге.
Я остановилась перед ним, устремив на него полный нежности взгляд и улыбаясь с бесконечным терпением и обожанием. Во мне было столько всего, что я хотела ему дать.
В тот миг я была счастлива как никогда в жизни и не сомневалась, что покорностью, всепрощением и готовностью быть ничтожной и жалкой доказала силу и чистоту своей любви.
Я – та самая. Я прошла через страдание. На меня можно положиться.
– Я подумал, что мы можем типа начать сначала, – сказал он и поцеловал меня.
Я победила. И как же я победила? О, по-своему это было просто – мне это ничего не стоило, ведь я сама ничего не стоила.
Через две недели мы съехались.
Апрель 2013
1
Я обставляла нашу новую квартиру с неторопливым, ленивым удовлетворением. Мы разобрали вещи и вместе разложили их по местам. Наши книги жили бок о бок, но не вперемешку – такое взаимовторжение было бы чересчур даже для меня. Он поставил на подоконник рядом с моими безделушками три свои, как на подбор красивые, изящные и изысканные: статуэтку мышки, наперсток и карманные часы.
Без задней мысли я провела по ним пальцем и спросила:
– Откуда это?
Долгое время он молча продолжал разбирать чемодан, а потом наконец ответил:
– Друг подарил.
Я поняла, что это значит, и отдернула руку, точно обжегшись.
До сих пор не знаю, почему он назвал Фрейю другом, – возможно, считал, что мне не хватит мозгов сообразить, о ком он говорит, или просто не хотел произносить ее имя вслух, чтобы не впускать ее в наш дом.
С тех пор как мы помирились, мы упоминали о нашем расставании разве что туманными и мягкими намеками, признаваясь друг другу, что скучали. Мы оба вели себя так, словно нас разлучила война, но судьба вмешалась и снова свела нас вместе.
Самые главные вопросы я прояснила для себя еще в тот первый день перед музеем. Все кончено? Она уехала? Ты любишь меня? Да, да, да.
Он открыл рот, чтобы продолжить, но я поцеловала его и делала это всякий раз, когда опасные слова угрожали сорваться с его языка.
Мы купили синий фланелевый пододеяльник, форму для запекания и коврик. На воскресном блошином рынке разжились двумя любительскими портретами собак, которые теперь улыбались нам со стены в ванной и чья очаровательная простодушность напоминала о только нам двоим понятной шутке или общей истории, которых у нас на самом деле не было. Выбирая пылесос и мусорное ведро, я дрожала от возбуждения, которое не назовешь иначе как эротическим. Каждый раз, когда я открывала дверцу гардероба, где рядом с моими старыми нарядными платьями и броскими, расшитыми пайетками фуфайками аскетично висели немногие предметы его одежды, мне хотелось плакать от гордости.
2
Я впервые жила с мужчиной, впервые делила с ним спальню. Как ни странно, мы не составили никакого плана, не распределили между собой обязанности. Откуда каждый из нас рассчитывал узнать, как часто другой захочет заниматься сексом? Как мы собирались решать, кому спать ближе к окну? И как получилось, например, что вся готовка по умолчанию оказалась на мне? Как вышло, что нечто настолько важное, насущное и необходимое, как еда, превратилось в обязанность, которую я охотно взяла на себя ради него, а он охотно мне уступил?