Меган Куин – Целуй и молчи (страница 61)

Гелла, прости, что притворялся. Я хуже, чем ты думала.

Конец записи

Лежу на кулисах с первой сигаретой за два месяца. Она нашлась в каморке наверху. Там же оказалась и пустая жестянка-пепельница. Сейчас она придет и сделает еще больнее, нужно просто подождать. Одна из них: или Соня, или Гелла.

Когда открывается дверь и раздаются шаги, я пытаюсь угадать, кто это.

Гелла с заплаканным лицом. Всхлипывает и садится на край сцены. Она плакала. Губы кажутся слишком красными – и распухли от слез.

Она молча смотрит на меня, иногда вздыхает и ничего не говорит.

Пожалуйста, скажи, насколько все плохо. Есть ли в твоем мире драки за честь любимых? Можно ли в твоем мире курить? Скажи сразу, я пойму и успокоюсь.

Но она молчит.

«Соня была права», – шепчет Эльза, я дергаюсь, оборачиваюсь, будто в поисках призрака, а потом медленно качаю головой.

– Ну, раз ты не начинаешь первой… Помнишь, ты говорила, что не понимаешь, что со мной не так. – Сажусь, выбрасываю сигарету и смотрю на Геллу так пристально, что она опускает взгляд. – Так вот. Вот что со мной не так. Я тот, кто дерется. Собственник и псих. Я знаю, что никто никому не принадлежит. Мне похрен на это. Вот я этого не понимаю, потому что все, чего я хочу, – это запереть тебя где-то рядом со мной и чтобы не делить, блин, с миром, а уж с Алешей тем более. Совсем. Хочу, чтобы ты была все время рядом. И это сводит с ума. Я пытаюсь думать иначе. Притворяться, что могу смотреть на то, как ты любишь весь мир, но для меня это просто противоестественно. Потому что, когда я что-то не контролирую… мне становится страшно. Мне неуютно жить в чужом доме. Неуютно быть пассажиром в машине. Мне не хочется с тобой дружить, чтобы однажды ты досталась кому-то другому и он тебя целовал. Понимаешь? И я в бешенстве от этой мысли. И вот что с этим делать? Потому что, поддайся ты мне, согласись… и ты перестанешь быть собой. Чтобы все встало на свои места, ты должна оставаться собой, а я кем? Я не хочу тебя отпускать. Уже давно. Дольше, чем ты думаешь. Мы встретились впервые, а я уже тебя любил. И я не знаю, что с этим делать. Тебе стоило держаться от меня как можно дальше, потому что я год пытаюсь измениться, а все, чего добился, – признал проблему. Но решать ее как не хотел, так и не хочу. Потому что это больно. Не умею я, видимо, нормально любить, как это делают здоровые люди. Вот и все. И я боюсь, что, если ты сейчас меня простишь, ты окажешься дурой, сделавшей неверный выбор. Мне жаль, что я тебя в это втянул. Тебе есть что ответить?

Гелла судорожно всхлипывает и мотает из стороны в сторону головой. Я ее испугал. И мне до смешного ее не жаль. Потому что в данную секунду жалкий тут только я.

Гелла – святая простота, вот о ком так говорят. Об очаровательных милых девушках, которые не видят зла подслеповатыми глазами. Их мир прост и лишен грязных деталей. Их мир – большое светлое пятно. Сейчас она смотрит в мои, должно быть, слишком черные глаза и качает головой.

– Уходи.

Ее брови сходятся на переносице. Губы дрожат, подбородок тоже. Мне хочется ее пожалеть. До ломоты в сжатых кулаках хочется. Она такая красивая, и в то же время я по-прежнему не понимаю почему. Она милая. Она теплая. Она та, кого хочется обнимать всю жизнь до самой старости. И не обижать. Ее не обижать. Но так ли я здоров, если единственная, кого я хочу видеть рядом по-настоящему счастливой, – Гелла. Это лишь один человек из семи миллиардов. И мне это не нравится. И то, что со мной происходит, тоже. Она любит весь мир, а я люблю ее. Так нельзя.

Сбитые костяшки простреливает режущей болью всякий раз, как я сжимаю крепче кулаки.

– УХОДИ!

Еще хоть слово, и я ей сдамся, начну просить прощения или обещать, что все будет хорошо. Я это уже проходил. Она хочет обещаний, как и все в этом мире, их достаточно, чтобы продлить агонию и уверить себя, что времени еще полно.

– Что ты натворил! – Хриплый голос сестры врывается в нашу тишину стальным ножом, и мы с Геллой вздрагиваем. Она оборачивается, испуганно смотрит на Соню, которая, широко шагая, приближается к нам. – Ты ополоумел? Охренел? – Мне в плечо прилетает удар. – А ты чего застыла? – шипит она на Геллу. – У нас семейные разборки, не могла бы…

– Отстань от нее, – холодно обрубаю Соню, отодвигаю от себя жестянку и встаю на ноги, чтобы спрыгнуть со сцены и встать перед ними обеими.

– А что такое? Да она дрожит в ужасе! Она тут просто разрыдается сейчас! Беги уже, тебе не место рядом с ним, неужели не поняла? – Соня вскидывает руки, Гелла вздрагивает и моргает. – Поняла, кто он? Псих! Который будет распускать руки, угрожать, потом просить прощения. Беги, пока не поздно. – Голос Сони дрожит.

– Он не просил прощения, – говорит Гелла, пожав плечами.

– Я насмотрелась на таких, как он. На такого, как он. И ничего не меняется, – шипит Соня. Чистая правда. А я уж размечтался, что что-то изменится.

Гелла молча разворачивается и, не глядя на нас, уходит. Становится холодно. И я хочу придушить сестру, но не поднимается рука.

– Зачем ты ей это сказала?

– Чтобы она от тебя отвалила и все остались живы, – сипит Соня. – Ты избил Лешу.

– А тебе-то что? Ты же с ним уже все попробовала и тебе якобы не понравилось.

Она смотрит на меня гневно, но обреченно. Должно быть, так смотрят на онкологов, сообщающих плохие новости.

– Нельзя так…

– Как можно? Напиваться каждый вечер, а потом полдня ходить потухшей с похмелья? Это твой план по выживанию?

Соня качает головой.

– Использовать людей, наплевав на их чувства? На чувства таких, как Гелла?

Лицо Сони искажается, как будто раскалывается, идет мелкими трещинами. Губы, подбородок, лоб – все теперь покрыто сетью морщин, пропитанных горечью. Соне плохо, и эта дурнота поднялась-таки настолько, чтобы выплеснуться наружу.

– Приведи себя в порядок, – мертвым голосом говорит она. – Нам ехать к отцу.

– А может, к черту отца?

Но она только машет рукой, мол, не говори глупостей. И правда. Как мы можем такое пропустить…

Небо такое низкое и плотное, как будто это не взвесь крошечных частичек воды, а ватная глыба, которая вот-вот обрушится на город, и мы задохнемся все разом, надышавшись и забив частичками этой ваты легкие. Даже смотреть на эти темно-серые облака трудно, потому что накатывает ощущение клаустрофобии.

Стою на крыльце и кручу в пальцах незажженную сигарету, а потом бросаю ее в урну. Слишком долго не курил, и запах табака теперь кажется грязным, будто я успел от него отмыться. И воздух слишком чисто вымыт дождем, чтобы испортить его никотиновым дымом. Ладно. Один – ноль в пользу Эльзы. Кажется, я все-таки бросил курить. Хочется помыть волосы, выстирать одежду. Руки уже пахнут мылом из институтского туалета.

– Эй, привет, можешь убрать машину? – Дыхание останавливается в одну секунду.

– Привет. – Поворачиваю голову, не отрывая локтей от ограждения крыльца, над которым стоял, склонившись.

В двух шагах от меня Ася Лискина. Розовые волосы прикрыты цветастым шарфом, завязанным сзади красивым узлом. Она почти не накрашена по своим новым стандартам: с тех пор как мы расстались, она всегда ходила с бордовой помадой и длиннющими стрелками, но сегодня ничего такого нет, только щеки усыпаны блестками, как когда-то на первом курсе. И кричаще-яркое желтое пальто заставляет усмехнуться. Вот как должна была выглядеть Ася Лискина, если бы я не свалился на ее голову.

– Что? – Пока пялился, забыл вопрос.

– Твоя машина перегородила мою, отгонишь?

Она улыбается, я киваю. Мы что, вот так запросто говорим? Как будто… старые знакомые.

Смотрю в сторону парковки: Боня в результате перестановок машин в течение дня стоит и правда слишком близко к огромному танку Кострова, который Ася называет «своим». Сам ботаник Аси сидит на пассажирском месте, склонившись над чем-то, и на нас не смотрит.

– Тебе можно ко мне приближаться? – зачем-то усмехаюсь я, не отдавая себе до конца отчета в том, что говорю.

– Я не вещь, чтобы меня убирали подальше от чужих, – спокойно отвечает Лискина.

Она совсем другая. По крайней мере, со мной она была ядовитой, фырчащей, громкой. Так странно говорить с той, с кем два года засыпал в одной постели, и не испытывать ничего, что было прежде. И даже не видеть знакомых реакций. Она не злится, не идет пятнами, не доводит до конфликта, не поддается на мои провокации.

– Как тебе это удалось? – без улыбки спрашиваю я, глядя Асе в глаза, чуть ли не впервые за год. – Стать более-менее нормальной. Только не говори, что всегда такой была.

– Тебе станет легче, если я скажу, что изменилась?

– Наверное.

– Не понимаешь, в чем был виноват ты, а в чем мы оба?

Медленно киваю, Ася вздыхает и сжимает пальцами ограждение, на которое я все еще опираюсь. У нее ужасный ярко-зеленый маникюр, над которым я бы посмеялся прежде и к которому испытываю поразительное равнодушие теперь.

– Я виновата в том, что позволяла себе упиваться ролью жертвы. А ты во всем остальном, – вздыхает она. – И то, и то немало, чтоб ты понимал. А что? Решил измениться?

– Думаешь, это возможно?

Она смотрит на меня изучающе, взгляд скользит по моему лицу подобно прикосновениям, очень осторожным, почти нежным. Я в это время поражаюсь тому, как сильно она не похожа на мою Асю. Совсем другая, настолько, что я бы, наверное, и не узнал ее в толпе. Теперь это Ася Кострова? Или своя собственная?