Меган Куин – Целуй и молчи (страница 50)

– Соня, я тебя не бросаю.

– Бросаешь! Тебе плевать, что я о тебе забочусь.

– Мне не плевать, что ты о себе не заботишься. Важно, чтобы ты сама с собой…

– Ой, проповедник, иди к черту!

Соня швыряет на стол тряпку и уходит из комнаты, запирается в ванной.

Дети семьи Колчиных не умеют быть долго счастливыми. Да что ж такое.

Я всегда жил в бездушных, идеальных квартирах, где были гладкие отшлифованные стены, сверкающие чистотой полы, стекло, металл и никаких лишних деталей.

Новое жилье как будто во всем противоречит привычному представлению о доме. Эту квартиру наверняка любили, до того как решили сдавать. Вместо кухонных шкафов – две открытые деревянные полки над столешницей. В коридоре вместо встроенного гардероба, предусмотренного советскими застройщиками, – книжные полки. Обои в цветочек, которыми хозяин наверняка когда-то гордился, и паркет. Настоящий, и даже отреставрированный. Какие-то знаменитые чешские или польские стулья с мягкой обивкой, на всех окнах чистые занавески, и есть комнатные цветы, которые все пять лет, что квартира пустовала, не ленились поливать.

– Тут никто не жил, так что имейте в виду, соседка снизу первое время будет жаловаться, она привыкла к тишине и уже приходила, говорила, что мы сильно шумим, – говорит милая рыжеволосая девушка Елена.

Она ходит по квартире с договором в руках, который мы быстро заполнили, и, кажется, хочет поскорее смыться отсюда. Она сразу сказала, что если я не сниму квартиру сегодня, то ждать она не будет, потому что ей лень мотаться сюда из другого города. Детали мы обсудили по телефону еще с утра, и все, что мне нужно, – сказать «да», взять ключи и расстаться с накоплениями.

Елена ярко накрашена и одета как цыганка: куча колец, браслетов и огромные тяжелые серьги в ушах, но впечатление создает натуры исключительно творческой. Наш договор съема жилья начинается со слов «Короче арендатор…», и меня это, кажется, устраивает.

– А вы шумели? – спрашиваю ее, Елена тут же начинает смеяться.

– Мы ходили по полу, летать, увы, не умеем, но после полной тишины это кажется сумасшедшим грохотом, сами понимаете.

– Ясно.

– По возможности без… вечеринок. – Девушка хмурится, будто извиняясь за просьбу.

– Конечно.

– Можете покупать сюда мебель, делать ремонт, если хотите, только не выкидывайте ничего по возможности. – Она опять извинительно морщится.

То, что эта скромная двушка с крошечной кухней дорога ее сердцу, я уже понял. Тут все какое-то очаровательное. Даже в туалете на стене висит репродукция картины в красивой рамке, в коридоре на стенах – маленькие полочки для фотографий, всюду детали, безделушки.

– А вы кем работаете? – спрашивает она, уже надевая пальто.

– Я… – замолкаю и ищу, что ответить. – Преподаю. Английский.

– О-о, я тоже преподка. – Девушка сразу как-то расслабляется и улыбается шире. – Привет, коллега. Так, ну… вот ключи, с бабкой снизу – удачи!

Девушка Лена делает контрольный обход, отдает мне копию договора и уходит, а я остаюсь. В своем первом самостоятельном выстраданном жилье. И это так отличается от того, к чему я привык. Отец не потерпел бы в нашем доме ничего настолько простого и безвкусного, как обои в цветочек, и ни за что не позволил бы повесить шторы из гирлянд в гостиной, но тут все так.

Привести бы сюда отца и спросить, как ему такое. Он скажет, что в мои годы уже купил первую квартиру, а не снял. Соня тоже, скорее всего, не оценит мое новое жилище, потому что для нее это призрак самостоятельности, а она боится призраков. А вот Гелла… Мы договорились встретиться в час, и она уже написала, что подходит, потому что ее дом буквально через пару улиц от моего.

Дом. Дача – это убежище. Это что-то из жизни брошенных детей. Та квартира, где мы жили с Асей, – глянцевая картинка, где всегда было липко страшно, будто в любой момент могут ворваться грабители и всего лишить. Так что дом у меня появился только в эту секунду.

Я вешаю куртку на стойку, будто украденную из магазина. Ключи оставляю на полке под зеркалом и смотрю по сторонам, пытаясь осознать, что это место какое-то время будет моим. Звучит круто. И еще круче звучит звонок в домофон, а потом лязг старого лифта и стук в дверь, от которой я так и не отошел.

– А я на урок, здравствуйте, профессор. – Веселый голос слышен еще до того, как открывается дверь, и Гелла вместе со всем светом, что она впитала на улице, появляется на пороге моего дома.

– Добро пожаловать. – Отхожу в сторону, позволяя ей войти, и Гелла ахает.

– Это идеально! – заявляет она, еще не войдя в квартиру. – Смотри, тут даже не накурено, и нет советских торшеров, а это уже лучше нашей квартиры. – И она, скинув обувь, идет по коридору осматривать остальные комнаты.

На кухне Геллу восхищают шкафы-полки, в гостиной – штора-гирлянда, в спальне – маленький балкон с двумя креслами, повернутыми друг к другу.

– Тут жили лесные нимфы, я клянусь, – говорит она, проводя рукой по прозрачному тюлю, разделяющему спальню на две части: одну, должно быть, нужно считать гардеробом, а в другой стоит кровать с металлической кованой спинкой.

– Кажется, тут жила молодая пара, но кто знает, кем они были.

– Мне нравится, – заявляет Гелла. – Можно я останусь тут жить? – И она скрывается от меня на кухне еще до того, как я успеваю ответить.

В этом узком крошечном пространстве Гелла будто часть интерьера. Она вся такая же теплая, как эта квартира, – в вязаном свитере, рыжих легинсах и с каштановыми кудрями, обрамляющими лицо.

– Я принесла чай с имбирем и печенье. Сама пекла.

Гелла ставит чайник, находит и моет кружки, потому что они пыльные, высыпает печенье из контейнера в тарелку, и не проходит и пары минут, как кухня становится осенне-печеньевой, а Гелла – имбирно-домашней. Она усаживается за стол, будто это ее стол, и даже приглашает меня сесть рядом.

– С чего начнем?

Я быстро понимаю, что Гелла из тех, кто не может просто сидеть смирно, потому что она уже оперлась о стол локтями, правую ногу поджала под себя, а левая нога в белом вязаном носке, как маятник, качается туда-сюда над пушистым ковром. Гелла – ожившая картинка из пинтереста по запросу «уют», и это завораживает.

– Э-э… что?

– Услуги декоратора, помнишь?

– А как же ответные услуги преподавателя?

– Ну, жилье важнее английского. – Она широко улыбается, наваливается на стол, и наши лица становятся слишком близко друг к другу. – Съешь печеньку. Она имбирная с апельсином, – просит Гелла, глядя мне в глаза.

– Ага. – Очень вкусное печенье меня совершенно сейчас не интересует.

– Ты на меня пялишься. – Она закатывает глаза, а потом начинает смеяться.

– Ага.

Гелла смеется снова. И делает вид, что не замечает, но то и дело ее взгляд натыкается на меня, и щеки становятся совсем красными.

– Ты меня смущаешь. – Она сжимает губы, чтобы не улыбнуться.

– Ага. Ты сама-то себя видела? Краснеешь, не переставая. С тобой все нормально? Температуры нет?

– Я волнуюсь. – Она поджимает губы.

– Как мне тебе помочь?

– Дай мне время привыкнуть, – просит она, кусает нижнюю губу, и я мгновенно отворачиваюсь.

Хуже привлекательной девушки только девушка, искренне не осознающая, насколько хороша.

– У тебя пятнадцать минут, я пока схожу в машину за кое-какими вещами.

Оставляю Геллу в квартире и иду на улицу за одной из сумок, которую успел с собой взять, когда уезжал утром с дачи.

У меня мало вещей, мне толком не за чем туда возвращаться, но нужно все закрыть, чтобы дом перезимовал. Быть может, он однажды пригодится матери, чтобы уйти от отца, кто знает. Правда, в это слабо верится.

Когда возвращаюсь в квартиру, вдруг кажется, что она живая, дышащая и звучащая. Потому что тихо играет музыка, Гелла чем-то гремит на кухне, пахнет выпечкой, и воздух кажется сухим и наэлектризованным, как бывает только осенью, когда включают батареи, в тех уютных квартирах, где температуру в помещении не контролирует весь год терморегулятор. Мне кажется, это чужой дом, куда я случайно заглянул, и, по сути, так оно и есть, но одна мысль, что я тут теперь живу, заставляет разгореться пожар в груди.

Захожу на кухню и вижу, что Гелла увлеченно роется в нижних шкафах, где свалены чашки и кастрюли.

– А что ты делаешь?

– Я же рабочая сила, не забывай. У тебя тут куча сковородок, но всего одна кастрюля. Купим кастрюли? Обожаю магазины с посудой, деды мало готовят, и у нас ничего нет. Когда я была маленькой, они из бара мне приносили сырные шарики в качестве ужина. А я люблю готовить. Тут нет ни одной поварешки. Как же ты сваришь суп?

– Я не умею варить суп, – смеюсь я, а Гелла закатывает глаза.

– Умеешь учить людей, но не умеешь варить суп? Там же все элементарно. Если бы не я, деды бы умерли от гастрита, но они разрешают готовить суп не чаще раза в месяц, им нужно жирное и мясное. Иначе, по их словам, они не могут переваривать этот мир. Ну что? Едем за твоими вещами?

– Да у меня как будто и нет вещей. Но на дачу мне правда нужно. Ты уверена, что хочешь ехать со мной? Ничего интересного там не будет, да и помощь мне особенно не нужна.

– Да, наверное, ты прав. – Но она вдруг становится грустной. У Геллы все написано на лице, все эмоции, будто субтитры бегут по лбу.

– Но я бы хотел, чтобы ты поехала, – говорю я, и она тут же начинает светиться улыбкой. – И за кастрюлями мы можем заехать. И за поварешкой.