Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 78)

Она сидела в кофейне, и никуда не спешила, и думала: ей вот всегда было интересно, что это за люди сидят в кофейнях в середине дня – а теперь она знает ответ на этот вопрос. Были среди них такие, как она: безработные, потерянные. Она сидела там, чувствуя себя совсем другим человеком. Денег у нее оставалось месяца на два, спешить с поисками работы не приходилось. С «Локи» было покончено, а главное – было покончено с Фейт Фрэнк. Зи вернулась лишь наполовину: в последнее время они несколько раз обменялись электронными письмами, в которых Грир опять пресмыкалась, сперва искренне, потом с умыслом, Зи же отвечала короткими приветливыми записочками – похоже, лед тронулся.

В один из таких дней – она была дома, дремала на диване – позвонил Кори.

– Грир, – сказал он, – это Кори Пинто.

– В отличие от какого другого Кори?

– Вдруг ты еще какого знаешь, – пояснил он. – Мало ли. Помнишь, ты как-то сказала, что я могу у тебя остановиться, если приеду в Нью-Йорк?

– Конечно.

– Можешь взять свои слова назад. Но я тут собрался приехать на один спектакль. В иммерсивном театре. Инвестор предложил, даже купил мне билет. Удобно будет у тебя остановиться на пару ночей?

Кори приехал из Макопи на машине и явился к ней вечером в четверг, с рюкзаком. Они скованно обнялись на пороге. Грир тут же заказала еду из тайского ресторанчика, зная, что еда всегда помогает преодолеть неловкость. Они сидели и ели за столиком в гостиной у Грир. В полумраке, над повсюду расставленными коробочками с едой, он рассказал ей про медленный, скрупулезный процесс создания видеоигры, про своего партнера – приятеля из «Вэлли-тек», про нанятых ими дизайнеров, про инвестора, который все это оплачивает.

– Нет никаких гарантий, что у нас что-то получится, – заметил Кори. – Игра совсем не массового порядка, а рынок перенасыщен. Но – не знаю, может, я слишком заношусь, – и все же скажу, что питаю некоторые надежды.

– Мне кажется, это просто замечательно, – ответила она.

– Что касается мамы, я не ждал, что после стольких лет будет улучшение, но оно наступило. Я больше не нужен ей до такой степени.

– И это замечательно. А что именно это для тебя означает?

– Я и сам задаюсь этим вопросом, – сказал Кори. – Все со мной будет хорошо, Грир, можешь не переживать.

– Я и не переживаю, – сказала она и тут же вспомнила, что после смерти Альби постоянно за него переживала. Очень переживала, что он потеряет себя, а она потеряет его. Но он себя не потерял. Он всегда будет человеком, который остается там, где нужен, и помогает другим. Она этого раньше не понимала. – Прости меня, – сказала она, – за то, как я с тобой поступила.

– Ну, я и сам хорош. В смысле, тогда был хорош. – Он улыбнулся. – Знаешь, никогда не слышал, чтобы люди говорили настолько обобщенно и невразумительно.

– Странная история, – сказала она, – иногда ты как бы находишься внутри своей жизни, а иногда смотришь на нее со стороны, будто зритель. И все время переходишь от одного к другому, от одного к другому.

– А потом умираешь.

Она усмехнулась.

– Да. Потом умираешь.

– Знаешь, а я видел твое выступление, – сказал он внезапно.

– Правда? – Она опешила, напряглась: выходит, его все еще можно найти в сети.

– Ты хорошо говорила, – добавил он. – Молодец, что сумела это сделать вот так, перед всеми.

– Я говорила своим внешним голосом, не внутренним, – торопливо вставила Грир. А потом: – В любом случае, с этим покончено. Со всем, что связано с «Локи».

Упоминая о «Локи», она, поверх привычного раздражения и недовольства, всегда ощущала глубоко запрятанное горе. Его нельзя было сравнивать с горем Кори – совсем не тот масштаб – но горе существовало. Причем горевала она не по своей работе – от потери работы можно оправиться. Может, она когда-нибудь еще будет выступать публично, там, куда устроится в следующий раз, пусть это будут небольшие выступления перед дюжиной сотрудников. И, наверное, у нее еще будет работа, где она станет ощущать, что приносит пользу; будут кабинеты, и собственные столы, и запах минестроне или му-шу в обед, и коллеги, у которых иногда светлое настроение, а иногда вздорное. Люди, чье дыхание отдает кофе, с собственными привычками, которые ты постепенно узнаешь, как будто вы – любовники, а не просто сослуживцы.

Горе, которое всколыхнулось в ней сейчас, как это часто бывало, когда она думала про прежнюю работу, было связано с Фейт. Фейт, которая не раскрылась Грир до конца как человек. Грир почувствовала, как к глазам подступают слезы, и подумала: ну вот, опять.

– Есть одна вещь, связанная с Фейт Фрэнк, – сказала она Кори.

– Я про это постоянно думаю. Она ведь, в принципе, так и не стала мне другом. Она, безусловно, была моей начальницей, но и этим дело не исчерпывалось. Кем она была? Я разделяла ее убеждения. Мне тоже хотелось их отстаивать. А потом все развалилось, и она на меня вызверилась. Возможно, у нее было на это право. Возможно, пусть она даже и Фейт Фрэнк, ей тоже не запрещено срываться и в эти минуты говорить другим не слишком приятные вещи. Меня просто задело, что этим другим оказалась я. Но я не имею никакого права так рассуждать. Я очень некрасиво поступила с Зи. – Кори посмотрел на нее с удивлением. – Да-да, – продолжала она, – знаю, тебе в это трудно поверить. Но иногда ты поступаешь с другими вопреки собственной воле. Мы с Зи постепенно с этим разбираемся, но медленно. Хотя подвижки есть. А Фейт… Стоит мне подумать о Фейт, у меня что-то мучительно сжимается внутри – и мне кажется, это не пройдет никогда.

– Пройдет, – обнадежил ее Кори. – Уж поверь опытному человеку.

Тут он зевнул и, смутившись, попытался спрятать зевок.

– Ты устал, – заметила она.

– Ничего страшного. Можем говорить дальше.

Грир подошла к шкафу, достала полотенце.

– Вот, держи, – сказала она. – Сейчас тебе постелю.

Он забрал свою сумку с туалетными принадлежностями в ванну, а она расстелила простыню на раскладном диванчике. То была эпоха, когда диваны часто складывали и раскладывали: люди все еще перемещались в пространстве, нигде не вставая на прикол, иногда им требовалось место, чтобы переночевать. Они делали все, что могли: прибивались к чужому берегу, падали в безвременье. Скоро времени предстояло ускориться, а жизни отлиться в твердые формы. И тогда диваны перестанут раскладывать.

Кори вышел из ванной, когда Грир расстилала плед поверх простыни. На нем была другая футболка, спальная, от него пахло незнакомым мылом или лосьоном: привычки изменились, подумала она с налетом грусти, как будто ее полагалось бы поставить в известность об этих переменах. Но, конечно же, прошло слишком много времени с тех пор, когда они следили, кто какими пользуется косметическими принадлежностями. Личное и повседневное, в совокупности равняющееся близости. Кори подошел к разложенному дивану, лег – длинные ноги пришлось поджать, чтобы уместиться; она услышала страдальческую воркотню пружин, а потом выключила свет и легла в свою кровать на другой стороне комнаты.

Шторы были опущены, квартира заперта во тьме, и ни он, ни она больше не думали о своих будущих планах. Вместо этого их обуяла мучительная неловкость, каждый звук, раздававшийся в комнате, бил по нервам, заставлял вздрогнуть. Им совсем не хотелось напугать друг друга, сделать что-то неподобающее, вот они и лежали, смирно и уважительно, как будто ночной порой оказались соседями по больничной палате.

– Тебе там удобно? – спросила она.

– Отлично, – ответил Кори. – Спасибо за приглашение, Космический Кадет.

Было так темно, что поначалу ей было не разглядеть его через комнату, она только слышала, как он передвигает ноги, потом зевает – челюсть опускается с тихим щелчком, остается, помимо воли, открытой, потом встает на место. Он где-то там – вот и все, что она знала. Поначалу она его совсем не видела, но потом глаза привыкли, она разглядела.

Глава пятнадцатая

Это была одна из тех вечеринок, где пальто свое потом не разыщешь никакими силами. Что, впрочем, не так уж плохо, потому что никому не хотелось уходить и отправляться в мир, изменившийся столь невообразимым образом. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, привыкнуть к этому было невозможно, и разговоры на всех вечеринках постоянно крутились вокруг одного: как же мы не заметили, что надвигается. Поверить в то, что произошло со страной, было невозможно.

– Беспросветная жуть, – заявила долговязая энергичная женщина, директор онлайн-маркетинга в издательстве, которое устраивало вечеринку. Она стояла в прихожей, прислонившись к стене под несколькими фотографиями Дианы Арбус, и вещала. – Сильнее всего меня пугает то, – продолжала она, – что это мужчина самого худшего типа, из тех, с которыми ни под каким видом нельзя оставаться наедине, потому что это элементарно опасно, а мы остались с ним наедине все сразу.

Все мрачно рассмеялись – группка женщин и пара мужчин, отхлебнули из бокалов и ненадолго затихли. Одно безобразие следовало за другим, удары наносились по самым дорогим для них вещам, они устраивали марши, протесты и демонстрации, однако защитные инстинкты часто призывали прибегнуть к самоуспокоению – этому они предавались уже много лет. Частью самоуспокоения стал алкоголь. Другой – всякие празднества, иногда даже оправданные. Опять же, создавалось впечатление, что именно безнадежность обозначила со всей четкостью, какой ценностью всегда оставалась борьба.