Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 77)

Кори постепенно вошел во вкус этих совместных занятий – мирная поездка на машине, потом долгие часы вдвоем в викторианском особняке – они включали навороченную стереосистему и слушали то, что поставлено. Ньюманам явно нравился Сондхайм. Две строки, «Вот красота / А то мы не пара?» навели его на мысль, что они, Кори и Бенедита Пинто, действительно пара. Он – сын иммигрантов, которому полагалось бы вырасти и превзойти родителей, а вместо этого он теперь на одном уровне с матерью: воистину пара.

Бенедите становилось все лучше, она с большим тщанием принимала лекарства. Однажды Кори сидел в машине и дожидался, когда Бенедита выйдет от своего соцработника, но та подошла к дверям и махнула, чтобы он зашел в здание. Удивившись, Кори проследовал вовнутрь и сел на стул в крошечном кабинетике Лизы Генри, корпулентной и терпеливой дамы, которая уже много лет занималась Бенедитой.

– Мы с твоей мамой решили – сегодня самый подходящий день, чтобы обсудить с тобой одну вещь, – начала Лиза. – В последнее время мы с ней задумались о том, не стоит ли предоставить ей побольше самостоятельности.

Мама бросила на Кори встревоженный взгляд, кивнула, но ничего не сказала. Он понял, что теперь его черед что-то сказать.

– Ясно, – начал он. – Я только за. Самостоятельность – дело хорошее. А о какой самостоятельности идет речь?

– Ну, например, – сказала его мама, – я могла бы жить у тети Марии и дяди Джо.

– В Фолл-Ривер?

– У них есть свободная комната, Саб-то съехал.

С братцем Сабом действительно произошло малое чудо: он исправился при содействии «Анонимных наркоманов» и теперь работал помощником шеф-повара в ресторане «Эмберс» в Дирфилде. Руки, которые так ловко резали и крошили героин и кокаин, теперь исполняли те же виртуозные пассы над базиликом и брюнуаз из моркови, сельдерея и лука. Сама мысль о том, что Саб способен выучить такие сложные французские слова, казалась удивительной. У Саба завелся собственный набор ножей, которые он носил с собой на работу: изумительный «Вюстхоф» и дорогущий «Шун» – ночью он держал дома в запертом ящике стола, точно пистолеты. Несколько месяцев назад он женился на кондитерше из «Эмберс», разведенной, старше него, с двумя дочерями. Эпоха героиновых уколов и торговли всякой дрянью ушла в прошлое вместе с последними обрывками отрочества. Точно поросль первых усиков, ее сбрили, и Саб начал жизнь сначала.

– Твоя тетя уже довольно давно обсуждает с твоей мамой такую возможность, – пояснила соцработница. – Она знает, что мама опять помогает тебе с уборкой у бывшей нанимательницы. Знает, что мысли ее прояснились, лекарство действует, она стала ответственнее относиться к собственному состоянию. Похоже, ситуация улучшается.

– Мне тоже так кажется, – сказал Кори, несколько ошарашенный. – Но если так, – продолжил он, – что будет с домом?

– Дом можно продать, – предложила Бенедита. – У него довольно приличная рыночная стоимость.

Кори вгляделся ей в лицо:

– Кто тебя научил этой фразе?

– Твоя мама звонила в агентство по недвижимости, – объяснила соцработница.

– А еще, – смущенно пояснила Бенедита, – по четвергам в десять вечера я смотрю программу «В дом пришел покупатель».

И вокруг него, и прямо у него под ногами что-то происходило. Песок зыбился, сдвигался: Кори вспомнил свои ощущения, когда впервые понюхал героина с Сабом. Пол размяк и куда-то провалился – сейчас с ним происходило то же самое.

А как же я? – мелькнула у него мысль.

Лиза Генри знала, о чем он думает.

– Кори, – сказала она, – хотите прийти ко мне как-нибудь в другой раз, обсудить все более конкретно?

Он посмотрел на мать.

– Я не хочу ей ни в чем мешать, – сказал он, однако она только отмахнулась. И вот через неделю он вернулся в одиночестве в кабинет Лизы Генри, и говорили они не про конкретику, а про его собственную жизнь. Голос у Лизы Генри был настолько мягким, что одни ее интонации едва не довели его до слез.

– Кори? – начала она. – Расскажете мне, как вы восприняли новости о планах вашей мамы?

Он немедленно, неожиданно разозлился на нее за ее мягкость, доброту – они будто выбили почву у него из-под ног, заставили расчувствоваться. Он не знал, есть ли у нее самой дети и какого возраста, или, может, она просто хороший психолог и со всеми разговаривает вот так – обращается к детям, которыми когда-то были ее клиенты. Кори, здоровенный мужик двадцати шести лет от роду, сидевший на стуле, который был ему маловат, почувствовал почти нестерпимый всплеск чувств.

– Нормально воспринял.

– Мне кажется, вы эмоционально перегружены. После того несчастья вы полностью перестроили свою жизнь, а теперь вам, видимо, кажется, что придется перестраивать ее снова.

Горло у него сжалось – и даже не от того, что именно она говорила, а оттого, что она готова была вкладывать время и душу в такие слова, заботливо склонив голову на сторону. Называть его вот так вот, Кори. Голос ее звучал будто бы издалека. Кори, повторяла она снова и снова. Кори? Казалось, что его окликают из какого-то очень дальнего закоулка. Внезапно накатила ностальгия по детским годам, которая затаилась в таком же дальнем закоулке, в глубинах его души. А потом – она все говорила и говорила – он вдруг понял, что тоскует не по детству, не по тому маленькому мальчику, а по близости с женщиной. Которой у него больше не было.

Он вспомнил, как впервые провел ладонью по волосам Грир, – им обоим тогда было по семнадцать. Изумился, какие они мягкие. Как будто дотронулся до чего-то воздушного, травянистого. Видимо, волосы Грир весили меньше мальчишеских волос – наверняка тому есть какое-то научное объяснение. Несказанно мягкими оказались и ее груди. Не говоря уж о коже и губах. Но мягкость была не только в ощущениях, была еще и мягкость ее голоса. Она могла говорить в полный голос, но у него все равно получалось громче. Если они состязались, кто кому согнет руку, он всегда побеждал, при этом она не была слабой. Девочки не слабые. Они бывают податливыми, но не всегда. В любом случае, их свойства – дополнения его свойств.

А вот в тот момент, когда он расставался с Грир, она представлялась ему клубком спутанной проволоки. Куда подевались те ее свойства, которые он так любил? Некоторые из них он даже позаимствовал. Потому что, разумеется, в любом человеке есть и твердость, и мягкость. Скелет и кожа. Просто женщины объявляют себя мягкими, а мужчины отрекаются от этого свойства. Наверное, говорить, что это свойство тебе нравится только в женщинах, элементарно проще. А на деле тебе хочется обладать им и самому.

Кори одну за другой вытаскивал салфетки из коробки, которая была вставлена в другую, декоративную коробку из покрашенного под золото металла. Какая грустная штуковина, придуманная, чтобы прятать салфетки, которыми клиенты Лизы Генри пользуются напропалую. Им достаточно оказаться с нею лицом к лицу, чтобы окончательно расклеиться. Увидев нежность, они сами разнеживаются и в результате ударяются в слезы. Кори громогласно высморкался, будто пытаясь взять себя в руки. Раздался немелодичный звук, напоминавший гусиный гогот.

– Похоже, вы не привыкли говорить о себе, – заметила Лиза.

– Да. Не привык. Как-то перестал этим заниматься.

– А почему?

Он пожал плечами.

– Тяжелое расставание. Но это было уже давно.

Она прикрыла глаза, открыла снова. Ему тут же вспомнился Тих – он часто так делал. Интересно, в такие минуты Тих что-то крепко обдумывал или просто отвлеченно болтался в своем рептильем пространстве-времени?

– Даже время не всегда позволяет смириться со случившимся, – заметила Лиза. – Вы все еще думаете об этом человеке?

– Да. Ее зовут Грир.

– И с Грир вы как раз говорили о себе, в смысле, о своих чувствах. А теперь для вас это утрачено.

– Да. Как, по сути, и все остальное.

Слово «утрачено» заставило вспомнить про «Ловца душ». Вот только никогда он не отыщет Альби. Грир он утратил более обыкновенным способом: расставание. Люди редко говорят о расставаниях как о трагедии: скорее, расставание – часть повседневной жизни. Но ведь расставшись с человеком, можно потом искать его повсюду – можно даже найти физически, но, пусть он и остался прежним, он все равно уже не для тебя; он больше не твой. Исчезновение любви – тоже своего рода смерть. Лиза Генри это, похоже, понимала. Она посмотрела на него с таким искренним состраданием на лице, как будто его прямо у нее на глазах пронзила тысяча стрел.

Время приема закончилось. Она встала, встал и он, они кивнули друг другу, она открыла дверь. Он понял: ему хватит одного этого сеанса. Встреча с Лизой пошла ему на пользу, однако одной достаточно. Кори вышел на улицу, где день переходил в сумерки: казалось, свет слегка приглушили по ходу их разговора. Юноша познает мир, подумал он и зашагал к машине.

Глава четырнадцатая

Если у тебя нет работы, дневные часы – это время, которое не нужно заполнять спешкой, можно им насладиться. Безработная Грир узнала, что такое пятна солнечного света и дуновения ветерка, что такое кофейни в Бруклине, где уютно сосуществуют болтовня и покой. Она подолгу сидела в таких местах и читала – так же, как и когда была девочкой, когда у нее не было никаких других занятий, никаких других обязанностей, когда никто ее не отвлекал. Про нее, наверное, можно было сказать, что она «отрешалась» от реальности, но на самом деле, читая, ты ни от чего не отрешаешься, скорее, видишь мир только отчетливее. После драматического расставания с «Локи» и Фейт книги никуда не делись. Она читала Джейн Остин и «Джейн Эйр» – двух тезок, которых когда-то перепутала Зи. Читала современный французский роман, в котором все персонажи пребывали в полном отчаянии, а еще там не было кавычек, одни дефисы, и для Грир это выглядело полным сумасбродством, но одновременно очень по-французски.